Да куда там. Загрубелые руки возрастного испитого сторожа по прозвищу Горыныч уже лезли дальше, задрали юбку заодно с чёрным форменным халатом, схватили уборщицу Женьку за холодные ляжки, вцепились в колготки, непритязательные, чисто для работы, и рванули вниз вместе с трусами, тоже обычными, тёткинскими, плотными, без кружев и бантиков, стянули их с немного обвисшего от времени и жизни зада. Растянутая коленями резинка врезалась в кожу.
— Я кому сказала, пусти, я закричу! — голос Женьки был строгий, как у начальницы цеха, она тщетно пыталась вернуть всё на место, упиралась, боролась жилистыми заветренными руками, но на Горыныча это действовало, как на быка красная тряпка. Сопротивление невысокой чуть полноватой женщины только подхлёстывало желание. Стоило ей появиться вечером в свою очередную смену, одновременно с его собственной — сторожевой, — начиналась вот эта вот поебень.
— Женюша… ну ты… погоди… — бормотал он, обдавая её ухо кислым перегаром и шаря руками по оголённой коже живота, всё ближе, всё интимнее, чуть ли не защемляя небритые, покрытые пожухлыми осенними волосами губы. Пальцы пихались внутрь, без церемоний, с чавканьем раздвигали, растягивали...
— Щас, щас… милка, получишь хуйка!
Не мешкая, он стянул собственные портки до колен, надавил уборщице заросшим щетиной подбородком между лопаток, согнул её тело пополам, заломав через руку, заставил упереться руками в стол. Пошарил заскорузлой пятернёй сзади, между булок, в уже парящей горячей промежности: раздвинул складки, обнаружив широкое мокрое отверстие... Женька услышала, как там, у неё, в рожалой пизде предательски хлюпает. Бабье проклятье — мокрое охочее место. «Вот и доказывай потом, что не хотела! А ведь так и есть!».
— Задолбал, — беззлобно выдохнула она, закатывая глаза и поняв, что в очередной раз проиграла. А потому пошире расставила ноги, невзирая на натянувшуюся в коленках резинку трусов, чтобы избежать ненужных сопутствующих травм и защемлений. С голым задом, в позе буквой «Г» уже проще было дать, чем дальше отбиваться.
«Это, конечно, не свидание под часами и букетом, с охами и вздохами, и хождениями по набережной до утра. Нисколько не похоже. Ёбля. По-животному, мерзко, скоро, без слов и сантиментов. Хотя это лучше, чем ничего. Всё равно не с кем, хоть по любви, хоть по паспорту. А этот хоть и старый, вонючий, опустившийся раньше времени, но желания у него хватало на троих. Да какое! Чистосердечное, бесхитростное, несгибаемое! Он поёбывал её второй месяц, после того как она случайно попалась ему на глаза в пустом коридоре. Делал это часто, жадно и подолгу, ничего не прося взамен, словно машина. Настоящий принц! Какого хуя отказываться от такого безотказного хуя? Никто бы не понял, ни одна одинокая и половина замужних. И она бы себя не простила».
Горыныч задышал глубже, обдавая парами спиртосодержащих жидкостей и сигаретной смолы, пристроился, взялся за её живот жёсткими пальцами, подтянул к себе. Женька почувствовала, как горячая, тяжёлая головка упёрлась в её женские губы, раздвинула их, сразу попав в нежную сердцевину, и медленно, сразу доставляя наслаждение, проникла внутрь, заполнив всю, засадив будто поленом под сердце.
Но живот уже заныл, тело размякло, сердечко застучало... Потеплело, разлилась приятная истома. Она опустила голову, закусив губу. При всех минусах вахтёра — вонючий, пьяный, опустившийся — Горыныч был абсолютно бесхитростен и прямолинеен: любил её невзирая ни на что, словно первую красавицу. Грубо, глубоко, долго, с нескрываемым наслаждением и оттягом. Каждый грёбаный раз. И Женька, как ни старалась строить из себя приличную недотрогу, уже текла только представляя их очередную
Ленка