руки. Голая жопа мерно закачалась. Горыныч накрыл белые булки ручищей, двинул пальцы вглубь, забираясь всё дальше, нашёл вытраханные скользкие насквозь волосатые губёхи и запустил туда пару пальцев, купая их в горячей ароматной слизи.
— Теперь-то уж что, — рассудительно парировал Горыныч. Он сопел, кряхтел, морщился, стараясь вглядеться в лицо сосущей ему женщины в чёрном халате. Пальцы ритмично долбили женщину во влагалище, заставляя весь зад описывать круги. Потом он вынул их, потянулся дальше, нащупав тверденький столбик клитора. Женька недовольно замычала, но куда уж там. На удивление, он был сама обходительность, и она быстро вошла в ритм: член во рту, пальцы — сзади. Старалась не отвлекаться, но ласка захватывала её всё основательнее, она принялась постанывать, подёргивать корпусом, трясь о пальцы сторожа.
Тут по лицу насильника прошла гримаса, потом полный перегара рот выдавил: «пых», потом ещё: «п-ы-ы-ых», а затем: «па-а-а-ах!». Горыныч взметнулся жопой. Женька подавилась, закашлялась, плюнула смачно на пол мутную белёсую жижу, с отвращением стала тереть губы рукой, выпрямилась и отодвинулась от мужика, который сладко зажмурившись стоял, подрагивая бугристым членом, с которого всё текла и текла на пол нескончаемая мутная жижа.
— Накопил, — уважительно отметила баба, — Всё, доволен, кобелина! — Спросила она беззлобно, натягивая обратно трусы с колготками, предварительно проложив мотню платочком, чтобы не портить бельё. Второй раз она не успела, и теперь внутри осталась недосказанность, заметно портившая общее впечатление.
— Иди, подрочу, не кончила же, — махнул он рукой, приглашающе.
— Вот ещё, чего удумал.
— Иди, говорю, сучка упрямая! — Не спрашивая больше, подошёл, сунул руку в трусы — теперь всё измажет, — нащупал клитор, надавил...
— Поосторожнее, громила! Это тебе не кнопка от стартового комплекса...
— Погоди, сейчас запустим ракету… в космос… — Он приобнял её, прижав к своей груди, шумно дышал. А она, уткнувшись в него лицом, напрягалась, стараясь закончить, расставила ноги, позволяя ему себя мастурбировать...
— О… — осторожно начала она… — ох… ой… о-о-о-о! — Тело её судорожно вздрогнуло, ноги сжались, прихватив его пальцы меж складок.
— Ну вот, так что лучше. А то ходила бы… — Горыныч был явно доволен. Вытащил пальцы, понюхал их, одобрительно кивнув. — Ох, Женечка, с тобой секс — просто праздник. Это, наверно, из-за моей к тебе любви! — Размахнувшись, он одарил женщину прощальным поджопником.
— Что б ты сдох, мудила вонючий! Любовь — это не так — задрал и выебал! — Недовольным тоном жаловалась женщина. Хоть она и была довольна, но показывать это этому мужлану вовсе не собиралась.
— Иди, поцелую! — Умиротворённо протянул руки сторож.
— Нахуй иди! — Сердито мотнула головой женщина, отходя на безопасное расстояние и берясь за свою тележку с уборочным инвентарём. Стараясь не поворачиваться к Горынычу задом, она боком выкатилась из подсобки.
Стоит, однако, признать, что смены их всё чаще приходились на один день. А мизансцена практически не менялась: Женька, надраивающая пол шваброй, полупьяный сторож, выныривающий из какого-то коридора, вначале незамеченный. Нежданные объятия, борьба, маты-перематы, а потом жаркая ебля у окна, на подоконнике, на стуле или подходящем диванчике в разных позах с проклятьями и выматерами. Он драл её так яростно и нахраписто, что у женщины просто не было шансов этого избежать. Она тихо материлась, ярко кончала, постукивая кулачками по широкой спине сторожа. И вроде лица их не выражали никакой неземной неги и счастья, да только сцена эта стала повторяться с завидной регулярностью, что наводило на мысль о намеренности обоюдных действий.
Женька расцвела, сама того не замечая. Вслед ей стали оборачиваться привлечённые
Вопреки...