отношения. Почти как Алехандро с Ракель. Кому бабам рассказать — не поверят, что мужик в его возрасте три раза в неделю как часы. Вот и засомневаешься во вреде спиртного на таких фактах. Радостно через брезгливость и стыд.
Но потом всё же обнажилась душонка мелкая и алчная, пьянь неразборчивая, бомж подзаборный без стыда и совести. Пришла как-то Женька не в свою смену, в кадры надо было за справкой. Шла и текла, представляла, как к «нему» зайдёт — нагрянет, «просто проведать», покажется, а он… И внутри от мыслей этих хорошо было и зудело в предвкушении.
Горыныч её не ждал совсем и после обеда накатил, а потому шатался по коридорам, стараясь не наткнуться на начальство, и сам наткнулся на Светку — молодую уборщицу лет тридцати, телистую и недальновидную, сочную, с широкой твёрдой жопой и тяжёлыми, но мягкими, как презервативы с водой, сиськами, которые отвешивались при наклонах невзирая на лифчик. А наклонов было много: она мыла пол, согнувшись, выставив тяжёлый крепкий круп в противоположную от трудовой деятельности сторону. Горыныч уставился на этот подарок превратной судьбы и был достаточно пьян, чтобы забыть наметившиеся сердечные привязанности. «Жопа и жопа — у всех одно и то же, сунь хуй бабе, она и довольна!». Он разглядывал, поворачивая голову то так, то этак, пытаясь проникнуть в суть.
— Эй, Светуля… — хрипло позвал он, язык уже заплетался. — А ну-ка давай-ка… плясать выходи!
Светка выпрямилась, посмотрела на него сузившимися глазами, подув на упавшую на лицо прядку, и усмехнулась:
— А чё, Горыныч, сегодня без своей и сразу по бабам пошёл?
Он молча подошёл, прихватил потерпевшую за талию и уверенно потащил в подсобку — тесную каморку с вёдрами, тряпками и швабрами, где были возможны полторы позы из всех возможных. Дверь захлопнулась, особо искать собачку никто и не пытался.
— Ты чего, черт, задумал?
— А то ты в неведении?!
— Так с чего вдруг, ты же с Женьк… — Тут руки Горыныча задрали верхнюю одежду и избавили покатые спелые бёдра женщины от нижней, сдернув её до колен. Вяло упирающаяся женщина была развернута лицом к стеллажу, где уткнулась в ряд принадлежностей для уборки. На жопе у неё красовался сочный синяк, то ли от засоса, то ли от бытового насилия.
— Быстрее тогда давай, мне работать надо, ведро осталось, вдруг заметят, — буркнула Света, всячески показывая недовольство, расставляя ноги.
— Я быстро.
— Вот удивил.
Горыныч расстегнул ширинку, достал уже стоячий, набухший член — красный, с венами. Не стал даже разминаться для подхода. Просто плюнул на ладонь, размазал слюну по головке и, наметив направление высунутым вперёд пальцем, который нашёл искомую горячую дырку и чуть раздвинул половые губы, немного потыкавшись с натугой вошёл в Светку. Она была влажноватой и заметно более тугой, чем Женька, тесно обволокла его жаркой, упругой дыркой.
— Ебическая сила, — поблагодарил Вселенную Горыныч, загнав член до яиц и блаженно распрямившись. — Тебя совсем не ебут, что ли, даже резьба не накручена... — Пыхнул он тяжёлым выхлопом. Постояв немного, он принялся постигать причуды Светкиного тела, с усилием продираясь среди её тесных телес.
— Ох, бля, монстр какой, блять… — выдохнула та, когда в процессе познания он загнал хуяку ей под самые рёбра. — Проткнёшь!
Горыныч схватил её за бока, пальцы вмялись в мягкое мясо, и, разогнавшись как надо, принялся долбить быстро, жадно, без всякой нежности, тряся полки вместе с цепляющейся за них женщиной. Шлёп-шлёп-шлёп — кожа о кожу, громко, по всему коридору, наверное, было слышно, если не сами толчки, то их шумное дыхание. Светкины сиськи болтались,
Белоснежка, на