блеском глаз мужчины — они всегда безошибочно угадывают, когда у барышни всё хорошо на любовном фронте, и стремятся всё испортить. Походка изменилась, полегчала, лицо посветлело, тело… тело словно помолодело, стало гибче, грациознее. Исчез налёт беспросветной безнадёги и фрустрации.
Она сама не заметила, как начала относиться к Горынычу как к своему мужчине: то бутерброд ему сунет в карман («жри, а то опять надерёшься без закуски»), то втихаря в раздевалке водку из фляжки выльет. Сама себе удивлялась — «на хуя мне это сдалось?», но что-то толкало на это. А Горыныч, почувствовав эту осторожную заботу, стал с ней мягче, предупредительнее, меньше матерился, чаще мылся, даже купил свежие труселя, хвастался.
Женька проявляла заботу нехотя, через борьбу с самой собой, не давая помчаться встроенной в любую бабу курице-наседке во все опор. Но когда он однажды пришёл с синяком под глазом после драки в общаге, она развила бурную деятельность, забыв свои установки: смазала ему ссадины йодом, уворачиваясь от рук, которые он тут же распустил, бурчала: «Дебил ты мой, ты же старый, всё туда же, кулаками махать!». Уступила, конечно. Куда денешься, когда и самой охота. Давала в тот день с особым чувством, как своему, единственному.
Горыныч на таких делах стал приходить трезвым. Брал её не пьяный, чтобы не морщилась, не гундела. Конечно, это была лишь небольшая уступка. Он брал чекушку с собой, на смену: куда приятнее было выпить после, чем выслушивать извечные женские упрёки до и во время.
Посадил как-то на стол лицом к себе, прихватил ручищей шею — не вырвешься, притянул за мягкий зад, засаживает и глядит прямо в глаза, рассматривает, будто ищет в них что-то, любовь или понимание. Потом наклонился и засосал в открытый в глубоком вздохе рот, раздирая щетиной губы.
— Фу, бля, ты куда рот твой гноячий суешь, — сморщилась Женька, от неожиданности ответив, а потом оттолкнув, отплевываясь.
Но ещё через минуту уже сама губы раскрыла, дышит, сопит, языком ковыряет, стонет, сучка, слюна течёт с краешка рта. Ни дать ни взять, порнозвезда: «Заводская вагина: ночная смена». А действительно. По-первой заходил на сухую, потом она уже подтягивалась. А теперь только руку сунь, пальцем между губищ, а там уже лужа преет. Привыкла, сучка, ждёт хозяина!
И она чмокает, закатив глаза: снизу хуй доёбывает, некогда возмущаться, сама его жопу крепкую к себе прижимает, лобком трётся, шуршит щетиной, чавкает влажно, а во рту палец, напоминает кое-что другое. В две дырки получается.
— Ах!
— Ну, бля!
— Ох! Нум-нум… О-о-о-ой! Ой! — И в себя его сильнее, до самых гланд, Божечки, да что ж так хорошо-то?!
По трезвянке Горыныч кончал быстрее, но ей хватало. Принимала с благодарностью, качая головой, собирала вытекающую кончу салфеткой: «Наспускал, скотина!». Много. «Как бы не залететь с ним!». В ногах слабость, еле держат. Сейчас бы полежать, а надо работать. «Что б ты сдох, окаянный! Или не сдох, но чтобы покорёжило тебя от пьянки, как не в себя заливает!».
А он посмеивается, штаны натянул, отошёл и рассматривает, как она свои дела делает, отвернувшись от него голым задом, со спущенными колготками. Красота.
— Наклонись, жопу раздвинь руками, полюбуюсь!
— Нахуй иди!
— Жопа, конечно, подистаскалась по чужим рукам. Но я всё равно тебя люблю, пизда-Ивановна!
— Я — Александровна!
— Пизда-Александровна. Ну, раздвинь!
— Да как?! — Женька наклонилась, руками растащила булки, выпячивая тёмный глазок жопки и слюнтявые, все в сперме половые губёхи.
Дворянские утехи