встречу. Её престарелая пизда без всяких напоминаний готовилась, рефлексировала, жила своей собственной жизнью, лишённая угрызений совести и морали хозяйки. Чего строжиться, хоть и берут как бессовестную суку, просто загибая без разговоров, но ведь как хорошо-то, Господи, прости! Но повихляться, поупираться было обязательно, иначе он бы совсем держал её за какую-то блять подзаборную.
— Ах, ну! — прикрикнула она.
Он приладился, крепко обхватил её бока сухими ручищами и двинул. Женька охнула, дёрнула головой. Горыныч добрался до халата спереди, расстегнул пуговицы, задрал блузку, вытянул из бюстгальтера повядшие, но большие груди, вцепился заскорузлыми ладонями в острые вершины, сжал, деловито напяливая её зад на свой толстый инструмент: загнал до самого конца, распирая нутро, замер, потом медленно вытащил почти до головки, массируя каждую складочку, и снова вбил. Дёргал соски, сопел, подрагивал коленками, шлёпал кожей о кожу.
— Ты… — только и смогла выдохнуть Женька, когда он в очередной раз упёрся в матку, растягивая влагалище почти до боли, — вот же сука...
— А, ха! — Вместо извинений отреагировал Горыныч, взлягивая коленями и накидывая её дряблый зад себе на себя.
Хуй ходил как заведённая вечная машина, глубоко, широко, бодро. Загляденье, а не хуй. Женька не могла не то что злиться в полную силу, но и думать, говорить: начала тихонько поскуливать, сучить коленками, повизгивать от удовольствия унылым тёткинским взвоем.
Горыныч пялился, наблюдал за ней и млел, разглядывая, как Женьку перед ним разбирает, плющит и корёжит от его «крепкохуя», или «толстохуя». Сучка-уборщица, которая «нет-нет, отстань», извивалась, яростно подаваясь навстречу, нахлобучиваясь жирной текущей пиздой. То-то же, а то «не хочу, пусти!»
— Ты же… сволочь… заебал, дурень… нахуй… блять… в пизду тебя, гад вонючий… — Женька проклинала его, исходя слюнями и мотая головой в стороны, как бодливая тёлка. Её разбирало, тело напряглось, с усилием подаваясь навстречу движениям мужика.
— Ах, ты, ссука-а-а-а-а! — Она стала кончать некрасиво, охая, вся сморщившись, вздрагивая боками, как старая стиралка на отжиме, елозя ладонями по столу, присаживаясь, скрещивая колени, будто сдерживая мочу, но член Горыныча всё ещё был в ней, не давал женщине совсем рухнуть.
— Что, спустила, мокродырка, — запыхавшимся голосом переспросил мужик, не выпуская бабёнку из рук… За её худые подвздошные кости удобно было держаться, как за ручки в трамвае. Погонял лысого ещё минутку, расплющивая дряблый зад своим животом, пока та не перестала корчиться. Влагалище перестало пульсировать, расслабилось, сделавшись полым, как шар, и теперь слабо охватывало мокрый ствол шныряющего члена. «Не успел». Стало не так. Он остановился: — Тогда соси, — скомандовал он.
— Вот ещё, твой хер вонючий, — поморщилась отходящая от наслаждения Женька. Глаза её затянуло поволокой, она отвечала заторможённо, будто во сне.
— Чего это, он же в тебе был, теперь чистый, как предметное стекло! — пообещал Горыныч, выдергивая… Смачно хлюпнула освобождённая пизда. Снятая с крючка женщина осела, удерживаясь на ногах только за счёт рук.
— Ну я не знаю, — всё ещё ломалась она, между тем уже повернулась и оценивающе смотрела на фронт работ, облизывая губы.
— Да ладно те ломаться… — Мужчина, матюкнувшись, надавил, заставив наклониться, и присунул свою вонючую мудятину к носу уборщицы:
— Кушать подано!
— Фу-у-у, ты тут умер что ли?! — Поморщилась женщина, столкнувшись нос с носиком со смердящим орудием.
— Я те бля, умру, сучка! — Осадил Горыныч, сильнее надавливая бабе на темя. Та заткнулась, разинула ртину широко, куда больше чем надо, и поглотила головку, как ракету — стартовый комплекс. Губы нехотя сомкнулись со всех сторон, заключив ствол в розовое колечко. Нос наморщился от запаха. Заходила голова, задвигались
Выходные у Дани.