Он сопел, пот лил градом, яйца влажно шлёпали. В каморке разошёлся запах немытого тела и раздраконенной женской щелки. Вахтёр неистовствовал, разогнавшись не на шутку, но алкоголь хорошо притуплял чувствительность, и поэтому его рьяный натиск был помимо всего прочего и примечательно долгим. Так что женщине показалось, что это не человек вовсе, а отбойный молоток из третьего цеха сейчас замешивает её внутренности и доводит до вот-вот уже, ещё, вот-сейчас уже… да-да-да... долгожданного конца-а-а-а....
«А-а-а-а!» — бабское растянулось на все стены и вышло за пределы помещения. Она замотала головой от одолевшей её благодати, да так что больно шарахнулась о полку лбом, вскрикнула, дёрнулась уже от боли в противоположную сторону, да подалась обратно всё на тот же горячий член.
— Бля, чего задергалась, как припадошная, стой, щас… щас… — Горыныч пыхтел, как многоборец. И через пару минут-таки кончил, рывками заливая Светкину пизду густой, горячей спермой с явным содержанием спирта. Та, расставив руки, терпеливо ждала, поставив мягкую жопу на его ляжки.
Горыныч постоял ещё секунду, пока член пульсировал внутри, потом выдернул, одобрительно шлёпнув по жопе.
— Уф… да-а-а… — только и сказал он, застегивая ширинку дрожащими руками.
Светка вытерлась снятым с полки халатом лаборанта, натянула обратно трусы и, не глядя на него, буркнула:
— Ебешь ты конечно знатно, но в следующий раз презерватив бери, мудила.
И вышла.
Горыныч постоял в подсобке ещё минуту, почесывая заросший подбородок и разглядывая мокрое пятно на полу. Потом что-то вспомнил и вышел в коридор. Уже не глядя на Светку, пошёл в другую сторону, словно чем-то сильно озадаченный.
В его голове этот эпизод остался неким почти призрачным событием. Вроде было что-то. Или не было, а только приснилось. Но Женька узнала на следующий день от баб в раздевалке. Донесли с радостью. И даже с наслаждением.
Она выбросила принесённые бутерброды. А когда он полез как обычно, развернулась и больно отвесила пощёчину. Тот встал, лицо вытянулось:
— Ты чего дерешься?! — На лице сквозь щетину расплывалось ярко-розовое пятно.
— Да потому, что скотина ты и есть. К Светке своей иди.
— Ну началось… — Горыныч обиженно отошёл, прижав ладонью щёку. — Нормально же всё было, чего началось?! Ты мне кто? А я тебе? Я в твою койку не заглядываю!
— А если бы и заглянул! — Встала, уперев руки в боки, Женька. — Знаешь, что там бы нашёл?! Мышь дохлую. Повесившуюся от одиночества!
— Да мне-то что, что там у тебя! И тебя не должно волновать, что у меня кроме! — Нравоучительно стал убеждать мужик.
Но куда там. Женька, сверкнув глазами, взялась за тележку и с грохотом покатила её дальше, не оглядываясь.
Две недели молчали. Она снова одна. Он снова бухой с начала смены. Начальник его предупредил, да толку-то, ну уволят — ему наплевать.
Да смены как-то разошлись. Иногда она интересовалась, как он там, не выгнали ли. Нет, говорили, ещё работает, с выговором и строгим предупреждением. И всё вроде понимала, что он никто и она ему не жена, но почему так саднило на душе от этого блядства мужицкого: «бери любую, кто даст, трахай, спускай и ходи ни о чём не жалей!». Никакой ответственности. За тех… кого…
Вон идёт. Горыныч и вправду шёл навстречу. Трезвый и какой-то даже нарядный. Завидел её, заулыбался, зашагал быстрее.
Единение с природой или не юные натуралисты