Они замерли так, на фоне тёмного ночного окна, и я видел их одновременно: сквозь стекло — её голову, уткнувшуюся лбом в оконную раму, и его руку, держащую её за шею; в зеркале — их сплетённые тела, его бёдра, прижатые к её ягодицам, и то, как он медленно, нехотя, выходит из неё, оставляя на её бедре мокрую дорожку из смеси спермы и её соков. Она не вытерла её. Она просто повернулась к нему, и я видел в зеркале, как она обвила его шею руками, притянула к себе для поцелуя. Её икры, всё ещё напряжённые от каблуков, дрожали мелкой дрожью.
Потом он подхватил её на руки и отнёс на кровать, и зеркало опустело, отражая только окно и подоконник, у которого только что натянули мою жену. Я остался стоять, сжимая бинокль, с двумя картинками, которые навсегда врезались в память: её лицо, залитое лунным светом, и его ягодицы, толкающие вперёд член, долбящий чужую плоть, — две стороны одной монеты, которую я больше не мог перевернуть.
***
Теперь они лежали, и я снова видел только фрагменты. То его руку, медленно скользящую по её животу, поднимающуюся к груди, сжимающую сосок, — и тогда её нога взлетала вверх, вздрагивала, пальцы сжимались. То её руку, запутанную в его волосах, притягивающую его лицо к своей шее. Они обнимались, целовались, ласкали друг друга нежно, без той жёсткой одержимости, что была у окна. Её ноги переплетались с его ногами, и я видел, как её икры касаются его голеней, как она гладит его своей пяткой по задней поверхности его бедра. Это было почти мирно. Почти.
Но время шло. Он встал первым. Я видел, как он одевается: натянул джинсы, футболку, застегнул ремень. Она сидела на кровати, голая, только в каблуках, которые так и не сняла, и смотрела на него. Он наклонился, поцеловал её губы и что-то прошептал. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую я знал, но теперь она была чужой. Затем он вышел, закрыв за собой дверь.
Она осталась одна. Я видел, как она медленно, неуклюже (словно тело её ещё не слушалось) сняла туфли, поставила их у кровати. Затем встала, совершенно голая, подошла к выключателю. Её силуэт — тонкая талия, округлые бёдра, идеальные икры — на мгновение замер в золотом свете, а затем тьма поглотила комнату. Она легла в темноту одна, и я остался на своём посту, с мокрыми от спермы джинсами и оглушённым сердцем.
***
Я не мог уйти. Я простоял там ещё с час, глядя на тёмное окно, на силуэт, который иногда ворочался на кровати. Потом, словно очнувшись, я вернулся в машину и поехал домой, к детям, к привычному миру, который разлетелся на осколки этой ночью. Но я знал одно: я хочу снова увидеть её в этом окне. Я хочу снова увидеть, как она отдаётся другому. Потому что в этой боли, в этой ревности, в этом унижении я вдруг нашёл нечто, что сильнее обычной любви — я нашёл одержимость.
Я больше не был просто её мужем. Я стал её наблюдателем.
Проигранная Оленька