глаза, успела увидеть в его взгляде не равнодушие, а тёмное, злое удовольствие. Она сидела на полу, дрожа, и чувствовала, как унижение смешивается с чем-то тёмным, что поднималось в ней помимо воли. Рука сама потянулась вниз, зажала между ног.
Виктор Степанович заметил.
— Вот видишь, — сказал он. — Организм сам просит продолжения. Осталось научить голову не мешать.
Он оправил штаны, надел халат, сел за стол. Аня осталась на полу — растрёпанная, в мокрых трусиках, с прилипшими ко лбу волосами.
— Можете одеваться, — бросил он.
Она поднялась. Ноги дрожали. Подняла свитер, натянула через голову. Потом потянулась к лифчику.
— Нет, — сказал он.
Аня замерла.
— Это бельё вам больше не понадобится, — произнёс он спокойно. — Оно вредит осанке. Я вам уже объяснял.
Он взял лифчик со стула, куда тот упал, и небрежно бросил в мусорную корзину. Аня наблюдала за этим с ужасом — как его бежевые лямки свесились через край корзины, как чашки смялись в куче бумаг.
— В следующий раз придёте без него, — сказал Виктор Степанович, раскрывая журнал. — И в юбке. Это требование, а не пожелание. Жду вас в среду.
Аня молча натянула джинсы. Свитер цеплялся за кожу. Без лифчика грудь казалась невыносимо тяжёлой, заметной, будто налилась свинцом. Соски тёрлись о ткань, и от каждого прикосновения по телу пробегала дрожь.
Она вышла из кабинета, чувствуя на себе его взгляд. Дверь закрылась. В коридоре было тихо. Аня прислонилась к стене, закрыла глаза.
Её трясло.
Она сделала шаг, второй. Ноги держали плохо. Между ног всё горело, во рту стоял вкус, который она не могла ни проглотить окончательно, ни выплюнуть.
Телефон в кармане джинсов коротко пиликнул. Аня вздрогнула, но не достала его. Руки дрожали. Она боялась, что если сейчас посмотрит на экран, то увидит что-то, что окончательно её добьёт.
В среду. Он сказал — в среду.
Аня шла по коридору, стараясь не думать об этом слове. Но оно стучало в висках, и внизу живота снова потеплело. Она закусила губу и ускорила шаг, злясь на себя за то, что это тепло было не только от страха.
******
2: Без Халата
Среда наступила быстрее, чем Аня боялась.
Она шла по коридору спортивного корпуса и считала двери. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, стали ледяными, несмотря на тёплый свитер. После того первого раза в кабинете она два дня не могла смотреть на себя в зеркало. Во рту всё ещё стоял его вкус — горьковатый, солёный, обжигающий горло, — а на груди, там, где её сжимал утягивающий лифчик, до сих пор горели красные полосы, будто клеймо.
Без лифчика она чувствовала себя голой ещё до того, как разделась. Свитер был мягкий, но даже его прикосновение к соскам заставляло её вздрагивать. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым колыханием — она ненавидела это, но не могла перестать чувствовать. Соски тёрлись о ткань, и от каждого прикосновения по телу пробегала дрожь, которая не имела ничего общего с холодом.
Она остановилась перед знакомой дверью. Перевела дыхание. Ладонь сама легла на живот, сжала мягкую складку поверх джинсов. Она знала, что произойдёт. Знала — и всё равно пришла.
«Это просто занятия, — сказала она себе. — Он врач. Он сказал, что это для моего же блага. Так надо».
Но где-то глубоко внутри, под слоями самооправданий, пульсировало другое: «Ты знала, зачем сюда шла».
Постучала.
— Войдите.
Голос — низкий, ровный. Тот самый. От него у Ани подкосились ноги, и она на секунду зажмурилась, как перед прыжком в холодную воду. Потом толкнула дверь.
Кабинет был прежним: стол, заваленный бумагами, кушетка у стены, шкаф с медицинскими картами.
Мачо