к спинке дивана и затих. Я стояла над ним и смотрела на его затылок, и в горле было так тесно, что я не могла вдохнуть. Потом пошла в ванную.
В душе я села на пол, под струю, и заплакала. Не громко — просто вода шла по лицу, и слёзы шли вместе с ней, и я не могла понять, отчего плачу: от того, что он ударил, или от того, что не открыл, или от того, что весь вечер мне было не противно, а теперь — противно и стыдно, и это было хуже всего. Я мыла между ног и чувствовала, как всё ещё течёт чужое, и тёрла, тёрла, пока кожа не стала красной. Мое тело было красным от шлепков. Правая булка была заметно краснее.
Потом вытерлась, сняла костюм горничной, повесила на спинку стула — аккуратно, как учили, — и надела ночнушку. Шёлк Кати лёг на плечи, запах сандала и жасмина. Я забралась в кровать, на самый край, лицом к стене, и подтянула колени к груди. Тоже была пьяна. Поэтому уснула быстро.
5
Проснулся я от криков снизу. Не от тихих голосов, не от шагов — от настоящего крика, женского, злого, на грани срыва. Максима рядом не было. Простыня на его половине уже остыла, смятая, и я лежал один в ярко-розовом комплекте — трусики и лифчик, которые он вчера вечером на меня натянул, когда я уже почти не соображал. Накинул полупрозрачный халатик, завязал пояс на талии и выбежал босиком.
Даже не подумал, что в доме могут быть чужие люди. Просто побежал на голос.
Спускался аккуратно, ступенька за ступенькой, красный педикюр мелькал по дереву, и только на середине лестницы увидел её.
Катя стояла посреди гостиной с телефоном у уха и смотрела на меня. Она замолчала — на секунду, не больше, глаза расширились, скользнули по халатику, по лифчику под ним, по голым ногам. А потом продолжила говорить в трубку, будто ничего не произошло, будто я тут всегда и стоял.
— Я не собираюсь это обсуждать по телефону! — кричала она. — Вы понимаете, что вы делаете? Это заказное дело, чистой воды заказное, и вы это знаете не хуже меня!
Я замер на последней ступеньке. Паркет под босыми ногами был холодный, а в гостиной стоял тяжёлый дух — перегар, застоявшийся табачный дым, что-то ещё, сладковатое и липкое, что я узнал сразу и от чего у меня загорелись щёки. Вчерашний вечер никуда не делся. Он был размазан по комнате.
— Нет, я не подпишу ни-че-го, — Катя прошлась по комнате, короткие домашние шорты обтягивали бёдра, майка сползла на одно плечо. — Я ректор, а не мальчик для битья. Пусть они попробуют доказать, что бюджетные места продавались. Пусть попробуют!
Максим сидел в продавленном кресле у окна. Помятый, с тёмной щетиной, глаза красные, и вид у него был такой, будто он вчера выпил за троих. Перед ним на журнальном столике лежала стопка бумаг, которую он лениво перебирал, не поднимая головы. Он не спорил с ней. Он просто листал.
— Максим! — она обернулась к нему. Закончив кричать в трубку — Ты вообще понимаешь что происходит?
— Вроде да, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Ты кричишь уже двадцать минут. А результата ноль.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю не кипишить. — Он отложил лист. — Дело придуманное, ты сама сказала. Значит, будем разбирать бумаги. Вон их сколько.
Катя фыркнула, но телефон у неё снова зазвонил, и она ответила уже на другом языке.
— Yes. Yes, I understand. — Голос мгновенно стал ровным, деловым,
Как я стал сучкой