Я развернул её спиной к себе, прижав грудью к холодным металлическим перилам. Таня охнула, когда её тело с силой прижалось к поручню, и её пальцы судорожно сжали металл, ища точку опоры. Я вошёл в неё одним резким, глубоким движением, и звук удара плоти о плоть эхом разнёсся по пустому лестничному пролёту, смешиваясь с её резким, сдавленным вскриком.
Я-то знал что нас может найти хоть декан, но для неё наше положение было, безусловно, захватывающим.
Таня начала активно подмахивать бёдрами навстречу каждому моему толчку. Такое впечатление, что она боролась за каждый сантиметр глубины, её тело изгибалось дугой, а дыхание превратилось в серию рваных, жадных всхлипов. В этом ритме не было нежности, только животная потребность соответствовать моим ожиданиям, быть максимально полезной, максимально доступной.
Я не учил её специально. Никто не учил её. Но она инстинктивно знала, как женщине найти одобрение мужчины.
— Сейчас кончу, — коротко бросил я, чувствуя, как напряжение достигает предела.
Таня среагировала мгновенно, почти синхронно с моими словами. В одну секунду она оказалась перед моим лицом, соскочив с члена и упав на колени так быстро, что едва не расшибла коленки. С широко открытыми глазами, в которых всё ещё плескался остаточный экстаз от секса, она подалась вперёд, беря меня в свой рот с готовностью, граничащей с религиозным трепетом.
Она не отстранилась ни на секунду, собирая мою сперму во в рту. Проглотив её, она улыбнулась и картинно облизала губы.
— Хорошая девочка, — я ласково потрепал её по зардевшейся щёчке.
Нет, я мог бы закончить прямо в неё, она была на таблетках, но тогда Тане пришлось бы весь оставшийся день ходить, подтекая при каждом шаге. Намеренно унижать её или превращать её жизнь в бесконечный марафон стыда не входило в мои планы. Моя цель была иная: исследование. Попробовав однажды и понаблюдав за её мучениями, я убедился, что она согласна на всё, что я посчитаю нужным. Моя задача заключалась лишь в том, чтобы аккуратно, почти научно, прощупать границы её готовности к подчинению.
И границы эти расширялись с каждым днём, как будто она сама уговаривала себя, что в следующий раз нужно почти чуть дальше. Мне больше не нужно было подталкивать или приказывать её. Фундамент, который я заложил в самом начале, теперь держался сам по себе, превратившись в её внутренний закон.
Когда дело дошло до анала, Таня кричала, уткнувшись лицом в подушку, по её лицу текли слёзы, но но в то же время шептала сквозь всхлипы: «Ещё… пожалуйста… глубже…».
В этом был весь парадокс её состояния: она одновременно страдала и жаждала этого страдания. Это не я грубо нарушал её личные табу, нет — это была она сама, движимая какой-то первобытной, иррациональной потребностью доказать, что она способна выдержать всё, лишь бы окончательно принадлежать мне.
Сразу после зимней сессии Димка свинтил куда-то. И однажды вечером, когда я вернулся домой, то обнаружил в своей спальне неожиданный сюрприз. Таня лежала в моей кровати, полностью обнаженная, со скованными за спиной руками. Во рту у неё был самодельный кляп, а глаза, широко распахнутые и блестящие, лучились гордостью. В этом взгляде читалось однозначное: «Посмотри, как хорошо я придумала! Посмотри, какая я полезная! Используй меня!»
Ну я и использовал. Все выходные, во все дыры. Она была готова голенькой приносить мне пиво и служить опорой для ног, даже без напоминания. Но и это был ещё не предел.
Мы сидели в библиотеке под монотонное, сводящее с ума гудение люминесцентных ламп. Учёба-то никуда не делась, напомню, и лекции продолжались. Я пробормотал что-то недовольное о том,
Барин, Часть первая.