золотом свете, среди гостей, он нашёл её сразу, в тёмном сегодня платье, с той же отрепетированной улыбкой, с тем же графином в старательных руках. И приготовился смотреть весь вечер, до конца, в темноте, зажав рот, потому что теперь это была и его тайна тоже, отдельная, своя, которую он будет носить один, рядом с её тайной, никогда их не сложив.
И в какую-то минуту, он потом не мог себе объяснить, было или померещилось, Аня вдруг подняла голову. Оторвалась от графина, от гостя, от улыбки, и посмотрела вверх. Прямо на большое старое зеркало в тёмной раме, туда, где за стеклом, в темноте, стоял он. Долю секунды. Просто вскинула глаза к зеркалу, как вскидывают, поймав спиной чей-то взгляд, и в лице её мелькнуло что-то, чего он не успел прочесть: то ли она увидела в зеркале только себя, растрёпанную, чужую, в чужом платье, и не узнала; то ли, на один удар сердца, почувствовала за ним, в тёмной глубине, того, кто смотрит, и узнала, кто; то ли ничего, случайный взгляд, игра его воспалённого ума.
Он отшатнулся от стекла в темноту, вжался в стену, задохнувшись. Сердце колотилось в горло.
А внизу Аня уже опустила глаза. Улыбнулась гостю. Долила ему в бокал. И повернулась к залу, спиной к зеркалу, спиной к нему, и пошла между столов, между чужих рук, туда, куда её звали.
И Егор так и не узнал, ни в тот вечер, ни потом, ни во все пятницы, что были после, видела она его или нет. Знает она, что он знает, или не знает. И это незнание, последнее, оставшееся, было теперь единственным, что у них двоих было общего: каждый носил свою тайну и не знал до конца, что известно другому. Он стоял в темноте, за зеркалом, и смотрел вниз, на жену, и снаружи, за стенами старого дома, всё шёл и шёл дождь — ровно, бесконечно, как в тот, самый первый день.
III
Глава 1. Изнанка
Чужая ладонь лежала у Ани на колене, под самым подолом, а она доливала гостю вино и не пролила ни капли. Егор смотрел на это сверху, из-за стекла. Так шло каждую пятницу. Гость говорил с соседом о каком-то тендере и гладил её, не глядя, как гладят подлокотник кресла.
Потом гость допил, поднялся и повёл её к алькову, придерживая за голую спину. Портьеру задёрнул наполовину. Из старой музыкантской ложи альков был виден весь, до складки на обивке дивана. Гость сел, расставив колени, и Аня опустилась между ними на ковёр. Он расстегнулся одной рукой, в другой остался бокал.
Гость взял её за затылок и повёл на себя, не торопясь, как подтягивают к себе за поводок. Аня упёрлась ладонями ему в колени. Сверху Егору было видно, как ходят у неё лопатки и как гость свободной рукой отвёл ей волосы от лица, чтобы смотреть.
Её лица Егор больше не видел. Только узел волос на затылке, который ходил вверх и вниз под ленивой чужой ладонью.
Первые недели от такого у него темнело в глазах. Теперь не темнело. Он стоял у стекла и расстёгивал брюки, презирая себя ровно настолько, чтобы не уйти. Когда гость внизу запрокинул голову и замер, Егор кончил в кулак и вытер руку о свёрнутую портьеру, сваленную в углу ложи.
Он давно перестал врать себе, что не пойдёт. В первые недели ещё врал: досчитаю до ста и уеду, только спрошу ключ, только постою минуту. Теперь не считал. Высаживал Аню у крыльца, отгонял машину в переулок, чтобы её не было видно со двора, и сидел в темноте до
Наташенька сексвайф