грузный взял своё и о ней не думал, а она — отозвалась, и осталась с этим одна.
И Егор наверху, глядя, как она стоит на коленях и беззвучно плачет спиной к сытому старику, кончил, молча, стиснув зубы, в зажатую руку, скорчившись у пыльной стены. Без наслаждения почти. С одной чёрной, глухой, тошной судорогой, в которой стыд, жалость, вина и это проклятое, ни на что не похожее, тяжёлое было так сплавлено, что не разделить, и когда отпустило, он сполз спиной по стене на корточки, в пыль, и сидел так, обхватив голову руками, и его мутило.
А потом он заставил себя подняться и снова посмотреть — потому что не смотреть было ещё хуже.
Маргарита уже была в алькове. Помогала Ане: подала ей платье, что-то говорила, ровно, буднично, и Аня, ещё не отерев лица, кивала, слушалась, натягивала винное платье через голову, оправляла, дрожащими руками закалывала обратно выбившиеся волосы. Маргарита протянула ей салфетку, Аня промокнула под глазами. Грузный уже застёгивался, уже поднимался с дивана, уже отворачивался, потеряв к ней всякий интерес, глядя в зал, кому-то кивая, что-то громко и весело говоря подошедшему приятелю, будто и не было ничего, будто отставил пустой бокал. Маргарита довела Аню до края алькова, тронула за плечо, сказала последнее, Егор по губам разобрал что-то вроде «умница, идите приведите себя в порядок, вы молодец, первый — самый трудный». И Аня, с ровным уже, надетым обратно лицом, с чуть покрасневшими глазами, которые в золотом свете были почти незаметны, вышла из алькова обратно в зал: к столам, к графину, к гостям, к работе. К седоватому, что снова оказался рядом и снова, как ни в чём не бывало, положил ей ладонь на голую спину.
Вечер шёл дальше. Первый её вечер только начинался.
* * *
Он не стал смотреть больше. Не смог. Он отступил от зеркала в темноту, нашарил в углу свёрнутый ковёр, сел на него и сидел, обхватив колени, в пыли и темноте, пока снизу шли музыка, смех, звон стекла, и не думал ни о чём, потому что думать было нельзя, мысли расползались во что-то, чего он не выдержал бы.
Человек в жилетке пришёл, как обещал, позже, тихо приоткрыл дверь, впустил полоску света.
— Гости разъезжаются, — сказал он вполголоса. — Вам пора, пока супруга занята в раздевалке. Идёмте, выведу двором, чтоб не столкнуться.
Егор поднялся, отряхнул колени. В тесном коридорчике, при свете голой лампочки, человек в жилетке взглянул на него, на его лицо, серое, помятое, постаревшее, и не отвёл глаз, и не поморщился, привычный.
— В следующую пятницу, если надумаете, — сказал он ровно, отпирая наружную дверь во двор, — приходите к девяти, не раньше. К девяти зал разгуляется, вам интереснее будет. — Он сказал это без грязи, без подмигивания, деловито, как говорят постоянному клиенту, устраивают его удобнее. Просто занёс Егора в свою графу, окончательно. — Ключ от ложи будет у меня. Спросите — дам.
Егор ничего не ответил. Вышел под морось, во двор, обошёл дом вдоль тёмной стены. У освещённых окон замедлил шаг, против воли, на секунду, и в последний раз, снизу теперь, с земли, увидел в тёплом квадрате окна жену: она стояла у стола вполоборота, с подносом, улыбалась гостю, и подавала ему бокал, и была отсюда, снаружи, из темноты и дождя, красивая, спокойная, чужая, недосягаемая, как в витрине. Он постоял, вода текла ему за воротник. Потом пошёл к машине.
* * *
Домой она вернулась под утро, на такси, тихо, стараясь не разбудить. Он не спал, лежал, отвернувшись к стене, слушал, как
Семейное дело-4.