Маргарита подвела Аню к алькову, легонько подтолкнула в спину (иди) и осталась снаружи, у портьеры, сложив руки, спокойная, как распорядительница на приёме. Аня вошла в альков. Грузный уже сидел на диване, широко, по-хозяйски расставив колени, и молча смотрел на неё снизу вверх, и не говорил ничего, и в этом молчании было больше приказа, чем в любых словах.
* * *
Дальше Егор смотрел, не отрываясь, и ненавидел себя за каждый миг, что смотрел, и не мог оторваться, вжавшись лбом в холодную раму, зажав себе рот ладонью, как тогда.
Грузный поманил Аню пальцем — ближе. Она подошла. Он не встал, не потянулся к ней с нежностью, просто протянул руку и, как само собой разумеющееся, задрал ей короткий подол винного платья, оголив бёдра, и огладил их широкой тяжёлой ладонью, снизу вверх, по-хозяйски, и удовлетворённо крякнул, нащупав, что под платьем на ней почти ничего. Аня стояла, чуть покачнувшись на каблуках, глядя поверх его головы в стену, в ту самую точку, которую всегда находила, чтобы остального как бы не было. Грузный что-то сказал, коротко, глядя не в лицо ей, а туда, куда лезла его рука. Она сглотнула и послушно, дрожащими пальцами, потянула платье через голову.
Егор смотрел, как его жена раздевается перед чужим грузным стариком в алькове дорогого клуба, под ленивыми взглядами гостей из зала, под музыку, сама, потому что велели, потому что первый вечер, потому что аванс наличными в конверте после. Платье легло на подлокотник. Под ним — тонкое чёрное бельё, форменное, не своё; трусики он сдёрнул с неё сам, одним движением, нетерпеливо, и отбросил, а лифчик расстёгивать не стал, просто стянул чашки вниз, освободив грудь, ту самую небольшую грудь, которую взвешивал на смотринах старик Борис Семёнович, и стиснул её грубее, чем тот, разминая, оттягивая сосок, и Аня втянула воздух сквозь зубы и закрыла глаза.
Он усадил её к себе на колени, лицом к залу, спиной к себе, развёл ей бёдра руками, широко, чтобы видно было и ему за спиной, и тем, кто смотрел из зала, и полез пальцами между ног, грубо, сразу, без той стариковской неспешной точности, что была на смотринах, по-хозяйски, как проверяют товар, за который уже заплачено. И Егор сверху увидел то, отчего у него потемнело в глазах и кровь ударила в лицо: она была мокрая. Опять. Он не слышал слов грузного, но видел, как тот осклабился, показал ей же на свои блестящие пальцы, что-то сказал через плечо Маргарите, и та у портьеры понимающе кивнула. И Аня, сидя голая на чужих коленях, с разведёнными на показ ногами, с чужими пальцами в себе, залилась краской, от груди вверх, по шее, к ушам, и отвернула лицо, и Егор из темноты, сам весь дрожа, читал по этому отвёрнутому лицу всё, что она сейчас чувствовала: что мокро, что это видят, что тело опять предало её при чужих, отозвалось раньше, чем она успела запретить, и что под ужасом и позором есть ещё то, третье, безымянное, чему нет прощения и чего не остановить.
Это не были деньги. Егор вдруг понял это ясно, как никогда, глядя сверху. Не за деньги её тело сейчас потекло: деньги привели её сюда, деньги дали ей право сказать себе «я же не хочу, мне просто надо», деньги были ключом, которым она сама себе отперла эту дверь. Но потекла она не от денег. Она потекла оттого, что её раздели и рассматривают, что решили за неё, что грубая чужая рука делает с ней что
Секс за деньги часть4