гладко, воспитанно, под музыку, от одного гостя к другому, как её приглашали присесть на подлокотник кресла, и она садилась, и рука хозяина кресла ложилась ей на колено, на бедро, забиралась под короткий подол; как её просили принести, подать, наклониться, и она наклонялась, и открытый вырез винного платья открывался ещё, и гость не отводил глаз, а то и запускал пальцы за ткань, оглаживал, и говорил при этом с соседом о чём-то своём, о делах, о деньгах, не глядя на неё, как не глядят на предмет, которым удобно занять руку. Её трогали буднично, вполуха, между разговором и глотком вина. И это будничное, вежливое, необлечённое ни в какую страсть внимание, ровно как тогда, на смотринах, ровно тем же холодом канцелярской нормы, жгло Егора сильнее, чем жгла бы любая грубость. Никто ничего у неё не спрашивал. Уже не спрашивали. Всё было решено в тот, первый день, галочкой в анкете.
* * *
К её столу подошёл человек, при появлении которого что-то в зале неуловимо сдвинулось.
Егор понял это раньше, чем разглядел его: по тому, как повернулись головы, как расступились, как подобрался седоватый гость, только что гладивший Анину спину, и убрал руку, и отступил, уступая. Новый был грузен, тяжёл, немолод, за пятьдесят, с крупным гладким лицом сытого, властного человека, с перстнем на толстом пальце, с той медленной уверенностью в движениях, какая бывает у людей, привыкших, что всё вокруг существует для них и по их слову. Но не гурман, не эстет: Егор откуда-то сразу почуял, что этот не любит долгих церемоний, что под гладкостью в нём сидит грубая, нетерпеливая жадность человека, который платит и хочет получить сразу, без предисловий. К нему подскочила откуда-то возникшая Маргарита, та самая, с планшетом, только теперь без планшета, в вечернем, и что-то говорила ему, полуобернувшись к Ане, представляя, и Егор без звука, по губам, по жестам, читал: вот, новенькая, первый вечер, та самая, я вам говорила. Грузный кивнул, оглядел Аню, сверху вниз и обратно, тем самым оценивающим взглядом, и что-то коротко бросил, одно слово, и Маргарита улыбнулась и склонила голову.
Она подошла к Ане, взяла её под локоть, отвела на шаг в сторону и что-то сказала ей на ухо, коротко, деловито. Егор видел Анино лицо в этот момент. Видел, как оно застыло. Как она что-то тихо ответила, губы шевельнулись, «я…», и как Маргарита, всё улыбаясь, всё держа её под локоть, сказала ещё несколько слов, спокойных, окончательных, и чуть сжала её локоть, ободряюще, по-женски, как сжимают руку невесте перед выходом. И Егор понял, что вот оно. Вот та черта, о которой она спрашивала по телефону: «а если гость захочет больше, чем…». Гость захотел больше. И ей сейчас скажут «да» за неё, как говорили всё это время, и всё, что от неё требуется, это не сорваться.
Грузный не стал ждать в зале. Он не из тех был, кто длит удовольствие на людях. Он двинулся, тяжело и уверенно, к боковой нише, полукруглому алькову в стене зала, отгороженному от общего пространства колоннами и полураздвинутой тяжёлой портьерой, с широким низким диваном в глубине. И этот альков, Егор увидел это и обмер, был прямо под ним, чуть наискось: старое зеркало-окно смотрело в него сверху почти в упор. Место для тех гостей, кому нужно чуть в стороне, но не наедине: из зала альков был виден вполоборота, гости могли смотреть, если хотели, и некоторые уже поворачивались, с бокалами, с ленивым интересом. А сверху, из тёмной ложи, он был виден весь, как на ладони. Егора
Коварный грешник