старого дерева. Дом за нарядным фасадом был стар, и вот здесь, в кишках его, это было видно: облупленная краска, паутина по углам, скрип рассохшихся половиц под ногами. Они поднялись на половину этажа, свернули в тесный тёмный коридорчик, и человек в жилетке остановился перед низкой дверью, отпер её маленьким ключом.
— Прошу. Раньше тут была ложа для музыкантов, теперь чулан. Свет не включайте — его видно снизу. Стойте у стекла. Оттуда всё, а вас — никак. Проверено.
Он впустил Егора в тесную тёмную каморку, шагнул назад, в коридор.
— Я загляну ближе к концу, — сказал он от двери. — Не спешите потом уходить, дайте гостям разъехаться, я провожу. И… — он на секунду задержался, и в его ровном голосе впервые мелькнуло что-то почти человеческое, усталое, — не корите себя сверх меры. Легче не станет, а вечер длинный. — И тихо притворил дверь.
Егор остался один в темноте.
Каморка была с чулан размером, заваленная каким-то хламом: свёрнутый ковёр, стулья друг на друге, пыльные рамы. А в дальней стене, в пол, светился прямоугольник, большое старое зеркало, вставленное в стену, из тех, в тёмных рамах, что он видел в холле. Только это зеркало было особенное: с той стороны, из зала, — зеркало, а с этой, изнутри, — окно. Он подошёл. Сквозь чуть мутноватое, в старческих крапинах стекло, чуть сверху, вполоборота, открывался весь зал, залитый тёплым золотистым светом, и Егор, стоя в темноте, в пыли, прижав ладонь к холодной раме, увидел жену.
* * *
Зал был красив той красотой, за которую платят большие деньги, чтобы её не замечать. Свечи и приглушённые лампы, тяжёлые портьеры, накрытые столы у стен, рояль в углу, за которым немолодой пианист играл негромко и хорошо. Гостей было человек десять: все мужчины, все в возрасте достатка, в дорогих костюмах или дорогих же, нарочито небрежных пиджаках поверх водолазок; они пили, стояли группками, переговаривались, смеялись сыто и неспешно. И между ними, в этом золотом свете, двигались женщины, пять или шесть, в коротких открытых платьях и на высоких каблуках, все хороши собой, все с одинаковыми приветливыми лицами, все, как понял Егор, холодея, такие же «администраторы представительской зоны», как его Аня.
Он нашёл её сразу. В винном платье, с забранными в низкий узел волосами, с обнажённой спиной, она стояла у одного из столов и разливала гостям что-то из тяжёлого графина, и делала это старательно, сосредоточенно, как первоклассница у доски, и по этой её старательности, по чуть напряжённым плечам он видел, как ей страшно, как она цепляется за простое дело, за графин, за бокалы, чтобы было чем занять руки, точно так же, как утром на смотринах цеплялась за папку. Мужчина рядом, седоватый, с бокалом, что-то говорил ей, склонившись к обнажённому плечу, и она кивала, улыбалась своей отрепетированной улыбкой, а он положил ей ладонь на голую спину, пониже лопаток, и повёл вниз, вдоль позвоночника, до самой поясницы, и там оставил, поглаживая, продолжая говорить как ни в чём не бывало. Аня не отстранилась. Долила ему в бокал, чуть дрогнувшей рукой, улыбнулась. Плечи её напряглись ещё сильнее.
Егор смотрел сверху, из темноты, и в нём всё было разом, то самое, знакомое по той двери, только сильнее, гуще: нож под рёбра и горячая тяжесть внизу живота, одновременно, неразделимо. Чужая рука на её спине. Спокойная, хозяйская, будто так и надо. И она — терпит, улыбается, доливает. Он вцепился пальцами в пыльную раму зеркала.
Он смотрел долго. Он не знал, сколько. Он смотрел, как её передавали, не грубо, нет, всё было
Записки Лилу. Часть 4. ?Ментоловые леденцы?