досчитаю до ста и заведусь, поеду, лягу, как обещал. Досчитал до ста. Досчитал ещё до ста. Потом заглушил мотор, вынул ключ и вышел под морось.
* * *
В холле всё было как в прошлый раз: мрамор, широкая лестница, зеркала в тёмных рамах, но теперь холл жил. Пахло не воском, а живыми духами, сигарным дымом, вином. Откуда-то из глубины, из-за дверей, шли голоса, мужской смех, звон стекла, та самая фортепианная музыка. Двое мужчин в костюмах, немолодых, довольных, прошли через холл, не взглянув на Егора, о чём-то посмеиваясь, и скрылись за дверью, из-за которой на миг плеснуло светом и музыкой громче. Егор стоял у входа, мокрый, в куртке, чужой здесь до нелепости, и не знал, что делать дальше, зачем пришёл, куда идти.
И тогда сбоку, неслышно, как в прошлый раз, возник тот самый человек в жилетке.
Он не удивился. Вот что было страшнее всего: он совсем не удивился. Скользнул по Егору взглядом, узнал сразу, и на лице его не мелькнуло ни вопроса, ни неловкости — только та же вышколенная, гладкая полуулыбка, с какой встречают ожидаемого гостя.
— Вы вернулись, — сказал он тихо, без нажима, будто отмечал очевидное. — Я, признаться, ждал вас раньше. Обычно возвращаются на первый же вечер.
— Кто — возвращаются? — хрипло спросил Егор. Горло не слушалось.
— Мужья, — сказал человек в жилетке просто, как говорят о погоде. Он произнёс это без тени насмешки, без сального намёка, ровно, участливо даже, как санитар или служитель в каком-нибудь скорбном, привычном ему заведении, где давно ничему не удивляются. — Вы ведь тогда всё видели. Там, в курительной. Я понял по вашему лицу, ещё когда вы уходили. Не вы первый, не вы последний. Это, — он чуть повёл рукой, обводя дом, музыку, свет, — так или иначе про это. Не только для гостей. И для тех, кто привозит.
У Егора похолодело внутри. Значит, тогда — знали. Его тайна, его позор, то единственное, что он думал унести с собой одного, в могилу, — не было тайной ни секунды. Его видели насквозь ещё в тот день, отметили, занесли в какую-то свою графу, «муж, из этих», и спокойно ждали, когда он вернётся. Даже это у него отняли. Даже стыд его оказался не его, а частью их гладкой машины, предусмотренной, обслуженной заранее.
— Я не… — начал он и не знал, что сказать. — Я просто хотел…
— Не нужно объяснять, — мягко перебил человек в жилетке. — Правда, не нужно. Здесь не объясняют. — Он чуть склонил голову, разглядывая Егора без осуждения, с каким-то профессиональным сочувствием. — Ваша супруга сегодня в зале, первый вечер. Вы хотите видеть. Это можно. У нас для этого есть место — не в зале, вас там быть не должно, гостям посторонние ни к чему, да и ей незачем вас видеть, верно? Отдельно. Тихо. Никто не узнает, я слежу за этим лично, это часть моей работы. — Пауза. — Идёмте, покажу. Только уговор один: что бы ни происходило — вы не выходите и не издаёте звука. Это в ваших же интересах. Нарушите — выведу, и больше сюда не попадёте. Согласны?
«Согласны?», тем же словом, каким Маргарита спрашивала Аню. И Егор, глядя в гладкое, участливое лицо, услышал, как сам говорит, тихо, обречённо, чужим голосом, ровно как она тогда за дверью:
— Согласен.
* * *
Человек в жилетке повёл его не в зал, а мимо, к неприметной дверце под лестницей, за которой начинался узкий служебный ход. Голая лампочка, крутые ступени вверх, запах пыли и
Если любите, говорите об этом сразу