Остаток дороги они молчали, и дворники ходили туда-сюда, туда-сюда, и оба смотрели вперёд.
* * *
Ночью он взял её жадно, зло, не так, как обычно, — не как за десять лет привык, размеренно и по-доброму. Перевернул на живот, вжал лицом в подушку, вошёл сзади, держа за бёдра, за те самые бёдра, и делал это дольше и грубее, чем когда-либо, и всё видел перед закрытыми глазами — светлую комнату, наклонённую над стулом спину, чужие руки на этой спине, блестящие на свету пальцы старика. Аня охнула от неожиданности, обернулась было через плечо с испугом и вопросом в глазах — «что с тобой?» — но он не дал ей обернуться, надавил ладонью между лопаток, и тогда она уткнулась лицом в подушку и, помолчав, подалась ему навстречу, и он услышал, как она задышала часто, рвано, как тогда, за стеклом, тем самым дыханием, — и это его почти прикончило, и он кончил в неё, стиснув зубы, чтоб не сказать вслух того, что рвалось.
— Что это с тобой сегодня, — прошептала она потом в темноте, лёжа у него на плече, тихая, разомлевшая, размягшая, притихшая, чужая и родная одновременно. — Как с цепи сорвался.
— Соскучился, — сказал он в потолок. — Пока ты там два часа была, я тут извёлся.
Она тихонько засмеялась, поверила, прижалась теснее, поцеловала в плечо и скоро уснула. А он лежал без сна, глядя в темноту, слушал её дыхание — ровное теперь, спокойное, домашнее — и думал о том, что теперь всегда, каждый день, будет знать о ней то, чего она про него не знает: что он знает. И что этот груз он будет носить один, до конца, и никогда его не поставит.
Прошла неделя. Он ждал этой недели и боялся её, каждый вечер приходя с работы, вглядывался в лицо жены — звонили или нет, решила или нет. И всю эту неделю ловил в ней мелочи, которых раньше не заметил бы, а теперь читал, как открытую книгу, потому что знал разгадку. Как она вздрагивала и слишком быстро сбрасывала звонок, если номер был незнакомый. Как в среду отмывала себя в душе дольше обычного, до скрипа, будто что-то не смывалось. Как перед сном, думая, что он спит, долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и дыхание у неё было не сонное. Как однажды, разбирая сумочку, вытащила скомканные бежевые трусики — те самые, — торопливо сунула их в стирку отдельно, украдкой оглянувшись на него, не видит ли. Он видел. Он всё теперь видел. И молчал, и от этого молчания в нём копилось что-то, чему он боялся давать волю даже наедине с собой. В пятницу вечером она сидела на кухне с телефоном в руках, и Егор, войдя, сразу увидел по её лицу, по тому, как она держала трубку, что звонили именно оттуда. Она положила телефон на стол экраном вниз — точь-в-точь как тот, Руслан, клал свой на подлокотник, — помолчала, глядя в тёмное окно, где отражалась кухня.
— Зовут, — сказала она наконец, не оборачиваясь к нему. — Окончательно. Оформляют с понедельника. Оклад подтвердили, даже чуть больше, чем сначала называли, надбавку какую-то. — Она замолчала надолго. Потом добавила совсем тихо, будто не ему, а себе, в окно: — Работа-то... ну ты понимаешь. Не совсем обычная. Там надо... с людьми уметь. Свободно держаться. Не всё так просто, как я тебе сказала тогда, в машине. Я не всё сказала.
— Я понял, — сказал Егор. И тут же испугался, что сказал слишком
Елизавета