за полчаса, — на улицу, под дождь. Дошёл до машины, сел за руль, положил папку на заднее сиденье, туда, где она лежала утром, где всё начиналось. И только тогда, сжав руль обеими руками, уронил на них лоб.
Дождь барабанил по крыше, ровно, бесконечно. Он не плакал. Он просто сидел так, лбом на руках, пока не увидел краем глаза в боковом зеркале, как открывается дверь особняка и Аня, раскрыв над головой сумочку от дождя, бежит через двор к машине — с ровной спиной, с подобранным, спокойным лицом, с папкой резюме под мышкой.
Он успел выпрямиться, вытереть лицо ладонью и сделать вид, что копается в телефоне.
* * *
Она села рядом, встряхнула мокрыми волосами, захлопнула дверь, отсекая шум дождя. От неё пахло дождём и чужим — незнакомым мужским парфюмом, табаком, чем-то ещё, кожей чужих рук. Она пристегнулась, глядя прямо перед собой, на струи по лобовому стеклу.
— Ну как? — спросил Егор. Голос вышел почти нормальный. Он сам удивился, как ровно он прозвучал.
— Взяли, — сказала Аня. И улыбнулась — быстрой, ненастоящей, натянутой улыбкой, которая тут же погасла, не дойдя до глаз. — Обещали на неделе оформить. По верхней ставке.
— О. Здорово. — Он завёл двигатель, чтобы не смотреть на неё. — А чего так долго-то? Ты почти два часа там.
— Да... — Она махнула рукой, отвернулась к своему окну. — Народу много. Учредители какие-то, партнёры, всё руководство собралось. Долго знакомились, расспрашивали, что да как. Строгие они. Дотошные. — Пауза. Она потёрла запястье, будто оно затекло. — Место странное. Клуб этот. Не знаю ещё, соглашаться ли, если честно. Подумать надо.
Егор выехал за ворота, в переулок, влился в мокрый, медленный поток машин. Он смотрел на дорогу, на красные хвосты фар впереди, и чувствовал спиной, всем правым боком её присутствие — жену, которую он знал десять лет и которую полчаса назад увидел так, как не видел никогда, как не должен был видеть никто, кроме тех четверых. Он молчал.
Он мог бы сказать сейчас всё. Одну фразу. «Я был там, за дверью. Я всё видел и слышал. Я слышал, как ты три раза сказала «да». Я видел, как ты кончила от чужого старика, зажатая мальчишкой, при всех». Одна фраза — и всё, что было между ними десять лет, рухнуло бы в одну секунду, и они бы либо развелись к вечеру, либо... он не знал, что «либо». Не было слов у этого «либо». Он молчал.
Потому что если бы он сказал первое, ему пришлось бы сказать и второе. А второе он не мог. Что он смотрел до конца, не отрываясь. Что он мог выйти трижды — и трижды не вышел. Что он стоял и запоминал каждую родинку под чужими руками. Что он кончил в темноте, глядя, как это делают с его женой, кончил вместе с ней, в один миг. Вот этого второго он не смог бы вынести — не её взгляда даже, а того, что она узнала бы про него самого, про то, каким он оказался, когда никто не смотрел. Лучше носить это одному.
Так что он вёл машину и молчал, и с каждым перекрёстком, с каждым светофором секрет оседал в нём глубже, тяжелел, врастал, становился частью его — как осколок, который врачи на снимке видят, но решают не трогать, чтоб, вынимая, не задеть чего-нибудь ещё важнее, что рядом.
— Странное так странное, — сказал он наконец, глядя на дорогу. — Деньги-то хорошие. Ты подумай, не спеши.
Людка-соседка