воровато, крадучись, будто она сама себя за это ловила и одёргивала, а потом всё откровеннее. Как она перестала отворачивать лицо, перестала прятать его — и вместо этого зажмурилась и уткнулась затылком в плечо Никиты, в чужого, наглого мальчишку, ища, обо что опереться в последнюю секунду, и нашла не того. И этот жест, отданный чужому, был Егору хуже всякого чужого пальца.
И она кончила.
Не как в кино. Не выгнулась красивой дугой, не закричала, не застонала на весь дом «ещё». Наоборот — сжалась вся, скукожилась, замерла, задержала дыхание, лицо перекосило, будто от боли, из горла вырвался короткий, задушенный, почти жалобный, детский какой-то звук — и по бёдрам, по животу прошла крупная волна дрожи, раз, другой, третий, колени подломились совсем, и если бы не руки Никиты поперёк её тела, она бы сползла на пол к ногам старика. Она кончила молча, стиснув зубы до скрипа, с мокрым от слёз лицом, от чужих пальцев, при четверых чужих людях, зажатая между двумя мужчинами, — и это было самое беспомощное, самое голое, самое унизительное, что Егор видел в своей жизни, и самое возбуждающее, и он ненавидел себя за второе всей душой.
И в ту же секунду, стыдясь себя до тошноты, до желчи в горле, он кончил тоже. Не касаясь себя, не расстёгиваясь. Просто оттого, что смотрел. Стоя в темноте, вжавшись в стену, прижав одной рукой ко рту ладонь, а другой стиснув чужой диплом своей жены, он почувствовал, как его дёрнуло, как выгнуло, как горячо и позорно стало в брюках, и зажмурился, и вжался лбом в дверной косяк, и его затрясло вместе с ней, в один с ней миг, — от отвращения, от жалости, от вины, от бессилия и от этого тяжёлого, глухого, ни на что не похожего наслаждения, которое накрыло его ровно тогда, когда накрыло её, будто их всё ещё что-то связывало через эту дверь, через это стекло, помимо их воли.
За стеклом старик, кряхтя, отнял руку, с усилием поднялся с корточек, держась за подлокотник кресла, посмотрел на блестящие пальцы, вытер их неторопливо об извлечённый из кармана носовой платок.
— Ну вот, — сказал он благодушно, отдуваясь, вытирая заодно лоб. — А ты боялась, деточка. Ничего страшного, правда? Всё она умеет, всё при ней. Природа. С такой в зале горя знать не будем.
Никита разжал руки, и Аня, отпущенная, качнулась, поймала равновесие, обхватила себя руками, отступила на шаг, ещё на шаг, пока не упёрлась спиной в стену, и так и стояла, вжавшись в стену, голая, дрожащая, глядя в пол.
— Годится, — подытожил Руслан, вставая из кресла, забирая с подлокотника телефон, мельком глянув на экран — не пришло ли что по работе. — По мне — берём, я сразу сказал. Реакции живые, держится в рамках приличия, из принципа терпит — значит, гордость есть, а гордых гости уважают, их ломать интереснее. За деньги пойдёт на что нужно, это тоже видно. Марго, оформляй в штат, ставку по верхней планке, испытательный месяц. Всё, я побежал, у меня созвон.
— Отличный кандидат, — согласилась Маргарита, дописывая что-то в планшете, ставя, кажется, галочку. Тон был будничный, деловой, усталый даже, как в конце любого затянувшегося совещания, которое хорошо кончилось. — Анна, поздравляю, вы прошли. Одевайтесь, не спешите, приведите себя в порядок, вон там дальше есть уборная и зеркало. Я подготовлю бумаги, на неделе созвонимся, обсудим график и детали. Вы большая молодец. Правда. Не каждая доходит до конца, многие в дверях разворачиваются.
Мужчины потянулись к выходу, буднично переговариваясь о чём-то своём —
Гарри Поттер, Драко Малфой и рабыни Хогвартса (глава 4)