— Анна, — сказал Руслан всё тем же диктующим тоном, глядя не на неё, а куда-то в свой планшет-список. — Заключительная часть теста. Самая простая для нас и самая трудная для вас, поэтому её и оставляем на конец. Мы снимем бельё и осмотрим вас полностью. Руками в том числе. Между ног в том числе. Без проникновения — это я вам гарантирую, правило клуба, ничего внутрь, только осмотр и реакция. Гости в зале иногда позволяют себе именно это, положить руку, и вы должны стоять и мило улыбаться, будто вам комплимент сделали. Вот это мы и проверяем: как вы держитесь, когда трогают самое личное. Отказаться можете сейчас, последний раз спрашиваю. После — уже нет, доводим до конца, назад дороги не будет. Ваше слово.
Долгая пауза. Егор в темноте молил — сам не зная кого, он не был верующим, — чтобы она сказала «нет», встала, оделась, ушла, хлопнула дверью, и он бы выскочил ей навстречу в холл, обнял, увёл, увёз, и они бы забыли этот дом, как страшный сон, и никогда бы не вспоминали. Только скажи «нет», Аня. Скажи «нет».
— Да, — прошептала Аня. Тихо, обречённо, но внятно. — Доводите.
Не «нет». «Да. Доводите».
И у Егора внутри всё рухнуло и одновременно вспыхнуло, разом, и он не смог бы разделить, где кончается тошнота и начинается это жаркое, стыдное, животное, что поднималось у него в паху и подгибало колени.
* * *
Никита стянул с неё трусики. Медленно, издевательски-медленно, смакуя каждый сантиметр, до колен, до щиколоток, и Аня послушно переступила, освобождая одну ногу, другую, оставаясь в одних туфлях. Никита не бросил трусики в кресло, как всё остальное, — покрутил в пальцах, поднёс к лицу, демонстративно понюхал, ухмыляясь, и только тогда швырнул.
— Тёпленькие уже, — сообщил он в пространство. — И не сухие. Она нас всех тут дурит своим личиком, а сама-то давно готова.
Теперь на ней остались только туфли. Она так и стояла, согнувшись, опираясь ладонями на стул, спиной к креслам — и к застеклённой двери, за которой стоял её муж. Голая, наклонённая, с разведёнными ногами, при ярком свете, посреди чужой комнаты.
Егор видел её всю. Развёрнутую, беззащитную, выставленную напоказ до последнего. Он видел то, что было её и только его, что за десять лет не видел никто, кроме него, — а теперь на это, наклонив головы, деловито и с удовольствием смотрели трое чужих мужчин и одна женщина с планшетом, обсуждая вслух.
— Ноги шире поставьте, — сказал Руслан. — Ещё. И прогнитесь в пояснице, попу выше. Нам же видно должно быть, что осматриваем.
Аня расставила ноги шире. Прогнулась, подняла бёдра, открываясь ещё больше. Из груди её вырвался не то вздох, не то всхлип — тихий, задавленный, проглоченный.
Старик первым протянул руку. Провёл раскрытой ладонью по внутренней стороне её бедра, снизу от колена вверх, не спеша, с видом дегустатора, который не торопится, потому что впереди ещё много. Аня напряглась вся, каждой мышцей, — Егор видел, как свело её икры на каблуках, как побелели костяшки на спинке стула, как дрожь прошла по ляжкам, — но не сдвинулась, не свела ноги.
— О-о, — протянул Борис Семёнович с искренним удовольствием знатока, дойдя ладонью до цели. — Марго. А тут у нас, кажется, не всё так спокойно, как лицо изображает. Совсем не так спокойно. — Он отнял руку, посмотрел на свои пальцы на просвет, показал их Руслану, потом Никите. Даже из своего угла Егор понял, что́ они там разглядывают, как блестят на свету пальцы
Будильник