Одно слово, потом ещё два. Егор услышал, как они упали. И ещё услышал — с ужасом, от которого его замутило, — что где-то внизу живота у него дёрнуло горячим. Мгновенно, помимо всякой воли, поднялось и налилось. Он прижался лбом к холодному стеклу двери и зажмурился так, что поплыли круги. Открыл глаза. Всё было на месте. Жена стояла, где стояла, и опускала руки вдоль тела, готовясь.
* * *
— Умница, — сказала Маргарита. — Расстегните блузку. Сами, не спеша. Гости любят, когда сами.
Пальцы Ани поднялись к верхней пуговице и застыли на ней. Потом справились с одной. Со второй. Руки дрожали так, что третья не поддавалась, петля не хотела отпускать пуговицу, и Никита, не дожидаясь, шагнул и сам расстегнул ей блузку до конца — быстро, деловито, костяшками задевая кожу на груди, на животе. Развёл полы в стороны, оглядел.
Под блузкой был простой бежевый бюстгальтер. Аккуратная небольшая грудь, чуть вздрагивающая от частого дыхания. Кожа на груди и шее пошла красными пятнами. Аня стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела в стену над головами сидящих — не на кого-то, в одну точку на стене, будто там было что-то очень важное и если не отрывать взгляда, то и остального как бы нет.
— Хороша, — крякнул старик, Борис Семёнович. Он тяжело поднялся из кресла, подошёл, отдуваясь, и без всяких церемоний взял её грудь в ладонь прямо через бюстгальтер, взвесил, как взвешивают на рынке фрукт, прикидывая спелость. — Плотненькая. Своя, не резиновая, не накачанная. Такую гость любит. — Он оттянул чашечку большим пальцем, глянул под неё, отпустил; ткань встала на место. Сосок под ней проступил твёрдым бугорком — от прохлады ли комнаты, от чужого ли прикосновения, — и старик хмыкнул удовлетворённо, будто это подтверждало какой-то давний его тезис. — Отзывчивая. Видал, Руслан? Уже стоит. Это хорошо. Гости любят, когда отзывается, когда живая. Мёртвых кукол они дома имеют.
Аня закрыла глаза. Егор видел, как под её закрытыми веками дрогнуло, как она сглотнула, как дёрнулся кадык на её горле. Она не отстранилась. В этом было самое невыносимое — она стояла и позволяла старику мять свою грудь, потому что сказала «я согласна», потому что за спиной были долги и оклад и потому что уйти теперь, на середине, было бы ещё позорнее, чем остаться до конца.
Руслан подошёл с другой стороны — не спеша, но деловито, будто принимал товар на складе по накладной. Расстегнул ей бюстгальтер сзади одним точным движением, как человек, делавший это часто, снял, отдал Никите, тот бросил его в кресло к жакету. Аня охнула, вскинула было руки прикрыться — и опустила, заставила себя опустить, оставила грудь открытой перед ними. Соски были тёмные, твёрдые, торчали. Руслан провёл по одному подушечкой большого пальца — не лаская, а как бы проверяя упругость, фактуру, — потом коротко сжал двумя пальцами, покатал. Аня втянула воздух сквозь зубы.
— Марго, запиши, — сказал он ровно, диктуя. — Грудь небольшая, форму держит, сосок чувствительный, реагирует сразу. По верху всё в порядке, товарный вид отличный. Возражений нет.
— Записала, — отозвалась Маргарита, не поднимая глаз от планшета.
Они говорили о ней в третьем лице, деловым тоном, будто её не было в комнате, будто она была графой в таблице, строкой в накладной. И это — Егор чувствовал это даже из своего тёмного угла, кожей чувствовал, — это ломало её сильнее любой грубости. Не хамство даже, а вот эта ровная канцелярская вежливость, с какой обсуждают «товарный
Кол