прикоснутся. По-разному. Ваша задача — не отстраняться, не дёргаться, держать лицо. Считайте это... — она подобрала слово, чуть улыбнувшись, будто оно ей понравилось, — смотринами. Вас смотрят. Как невесту в старину смотрели, помните? Со всех сторон. Ничего, что переходило бы известную границу, не будет — до этого дело не дойдёт, у нас правило: смотреть и трогать можно, дальше нельзя, и гости это правило знают. Только осмотр и ваша реакция на него. Согласны?
* * *
Егор в тёмной комнатке не понял в первый миг, что услышал. Слова были гладкие, разумные, деловые — и складывались во что-то, чего не могло быть, во что не помещалась голова. Он привстал с кресла. Папка соскользнула с колен на пол, и он машинально подхватил её, прижал к груди, будто она могла его выдать шорохом.
Сердце било в горло. Он должен был встать. Толкнуть эту дверь. Войти и сказать: хватит, это моя жена, мы уходим, вы вообще кто такие. Он даже перенёс вес вперёд, на носки, и рука сама поднялась к дверной ручке. И — не двинулся.
Потому что через щель он видел Анино лицо. И на этом лице не было того, чего он ждал, — не было возмущения, не было «да как вы смеете», не было даже страха настолько, чтобы сорваться и убежать. Была растерянность. Была тревога. И под тревогой, глубже, ещё что-то, чему он не мог подобрать названия и от чего у него внутри всё оборвалось: она думала. Она взвешивала. Оклад, кредит, машина, её карта, о которой он не всё знал, полгода отказов и «мы вам перезвоним». Она стояла посреди чужой комнаты, полураздетая до блузки, и решала — соглашаться или нет. И то, что она решала, а не бежала, было страшнее всего, что могли сделать с ней эти трое.
И пока он это понимал, дверь стало поздно толкать. Он представил, как вваливается — мокрый, нелепый, с этой дурацкой папкой в руках, в рабочей куртке, — и все поворачиваются, и она видит его, и в одну секунду понимает, что он всё слышал, что он стоял за дверью и видел, как она думала, соглашаться ли раздеться перед чужими за деньги. Ей будет хуже, чем сейчас. Гораздо хуже. Этого она ему не простит — не того, что вошёл, а того, что видел её колеблющейся. Он стоял, вцепившись в папку, и ненавидел себя за каждую секунду, что стоит, и не выходил.
— Согласны? — повторила Маргарита в той комнате, всё так же мягко.
Аня молчала. Егор видел, как поднимается и опускается её грудь под тонкой блузкой — часто, неровно.
— Я... — Голос жены сел. Она откашлялась, попробовала снова. — А если я откажусь от этой части? Только от этой?
— Тогда мы вежливо попрощаемся, и вы поедете домой, — без нажима сказала Маргарита. — Никто вас держать не станет, силой у нас никого не держат, это не те времена. Дверь вон там, я вас лично провожу. — Пауза, короткая, точно отмеренная. — Но, Анна. Работа целиком про это. Не про кофе гостям носить. Если вы не пройдёте тест здесь, при своих, в спокойной обстановке, — вы сорвётесь там, в зале, при гостях, в первый же вечер, и подведёте и себя, и нас. Мы бережём и вас в том числе, когда проверяем сразу. Так что решать вам. Прямо сейчас. Дольше думать смысла нет, легче не станет.
Тишина. Долгая. Дождь шумел за окнами обеих комнат, и в этой тишине Егор слышал, как сам он дышит ртом, и зажимал рот
На лужайке