девяти, как советовал человек в жилетке. В девять шёл назад пешком, подняв воротник. Человек в жилетке встречал его в холле, как встречают постоянного гостя.
— Сегодня полный зал, — говорил он вполголоса и доставал из кармашка ключ. — Ваша супруга у второго стола.
— Спасибо, — отвечал Егор.
Благодарить за такое было дико, и он всё равно благодарил. Потом поднимался по пыльной служебной лестнице, не глядя под ноги.
Осень к тому времени перегорела. Дожди, что заливали город в день смотрин, давно сошли, по утрам лужи во дворе брались ледком, а к особняку он подъезжал уже с зажжёнными фарами.
В пятницу он подвозил её к самому крыльцу.
— Плащ тонкий, — сказал он. — Замёрзнешь.
— В зале жарко, — ответила Аня, не отрываясь от зеркальца. — Ложись, не жди меня.
— Ага.
Она посидела ещё секунду, глядя на светящиеся окна первого этажа, и вышла. Каблуки простучали по двору, тяжёлая дверь закрылась. Егор посмотрел на часы на панели: до девяти оставалось сорок минут.
По субботам она отсыпалась до полудня, а он в это время чинил на балконе то, что не ломалось. Потом она выходила на кухню в халате, домашняя, с мокрым узлом волос, и клала на стол белый конверт.
— Вот, — говорила она. — Тут и за прошлую неделю.
— Ага, — отвечал Егор и убирал конверт в ящик, не пересчитывая при ней.
Пересчитывал он ночью. В конверте лежало ровно то, что он видел сверху, переведённое в купюры. Он знал цену каждой бумажке, до последнего чужого толчка. Один раз она задержалась в дверях кухни, будто ждала вопроса.
— Егор.
— М?
Он не поднял головы от ящика.
— Ничего. Проехали.
Вопроса он не задал ни тогда, ни потом.
Дома они об этом не говорили ни разу. Молчание между ними затвердело, как те лужи, и наступать на него Егор боялся: провалишься, а под ним неизвестно что. Он знал про жену всё, что видно из-за стекла.
Из зала это стекло было зеркалом.
***
Под утро, отмывшись, Аня ложилась с краю, рядом с мужем, отвернувшимся к стене, и не спала. В эти часы к ней возвращался день собеседования. Она ждала, что он выцветет, как выцветают экзамены и очереди в поликлинике. Он не выцветал. Она сама к нему возвращалась, ночь за ночью, и не потому, что было стыдно: в тот день с ней впервые за долгое время что-то случилось. Стыдное, непоправимое. Зато с ней.
Полгода до этого её как будто выключали по одной лампочке.
— Вы прекрасный специалист, Анна, но времена сами понимаете, — сказали ей в турагентстве, вежливо и с выходным пособием.
Потом были собеседования. На каждом её оглядывали поверх резюме тем скользящим взглядом, из которого интерес уходит раньше, чем откроешь рот, и обещали перезвонить. Не перезванивали. Егор приходил со стройки серый, целовал в щёку, ел и засыпал перед телевизором. Когда-то он смотрел на неё так, что подгибались колени, а в последние годы смотрел сквозь, как на обои в прихожей. Иногда, чистя зубы, она спрашивала своё отражение, кому оно такое нужно.
А потом позвонили из клуба. Голос в трубке был гладкий и почему-то встревоженный, как будто это они боялись её упустить. Назвали оклад, и она переспросила, не ослышалась ли. Придёте? Точно придёте? Её хотели. Пусть непонятно за что, пусть за «внешние данные», но хотели, и после полугода пустоты это ударило в голову сильнее вина. В тот ливень она ехала на собеседование с тонкой папкой резюме на коленях и всю дорогу крутила на пальце обручальное кольцо.
***
Куда она попала, Аня поняла не сразу.
Маргарита, женщина с планшетом, говорила ровно и приветливо, таким
Февраль