на самом дне этого позора билось что-то тяжёлое и сладкое, и его она стыдилась больше, чем голой груди.
— Годится, — сказал Руслан, застёгивая пиджак. — Реакции живые, держится в рамках, не истерит. Марго, оформляй.
— Анна, поздравляю, вы прошли. — Маргарита уже писала что-то в планшете, не поднимая глаз. — Одевайтесь, не спешите. Вы большая молодец, правда. Не каждая доходит до конца.
Аня стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла сообразить, что ей теперь делать с руками.
Они ушли все, переговариваясь о четырёх часах и о ресторане. Никита задержался в дверях, застёгивая рубашку, оглядел её, прижавшуюся голой спиной к стене, и бросил через плечо:
— На неделе увидимся, зайка. Свыкайся потихоньку.
***
Одна в пустой комнате она сначала просто стояла. Потом будто включили звук. Она заметалась, подбирая с пола и с кресел своё, одевалась, путаясь в крючках, лицом к окну, словно из пустоты кто-то мог смотреть. Между ног было мокро, хоть отжимай. Она вытерлась своими же трусиками, как тряпкой, — насухо не вышло, — скомкала их и сунула в сумочку. Мокрое обратно не наденешь. Из зеркальца на неё глянули чёрные потёки под глазами и красные пятна на шее. В уборной в конце коридора она умылась холодной водой, заколола узел заново и тёрла щёки, пока румянец не стал ровным. К мужу надо было выйти с лицом, по которому видно: всё прошло хорошо.
Егор, думала она, сидит в машине у ворот и копается в телефоне. Так было даже легче: хоть один человек на свете ничего не знает. С этой мыслью она вышла в полутёмный служебный коридорчик, застёгивая плащ на ходу, и налетела на Никиту. Он ждал её у стены.
— Куда собралась? — Он стоял, привалившись плечом, руки в карманах. — Оформили тебя, а прописку ты не прошла. Непорядок.
— Меня муж ждёт, — сказала она, и голос сел.
— Так иди. — Он не шевельнулся, загораживая проход. — Только сначала покажи.
— Что?
— Задери юбку. Гляну, течёшь ещё или уже просохла. Руками не трону.
Дверь в холл была в конце коридора, в десяти шагах, приоткрытая. Никита её не держал. Там, в комнате, за неё решали: раздевали, велели, держали. Здесь надо было самой.
Она оглянулась на пустой коридор. Отвела полу плаща и медленно потянула юбку вверх, до самого пояса. Трусики лежали в сумочке, скомканные, и под юбкой не было ничего.
— Ноги расставь, — сказал Никита. — И разведи себе там пальцами. Я же сказал, руками не трону.
Она переступила, упёрлась лопатками в стену, чтобы не качнуться, и свободной рукой развела себя, держа юбку другой. Никита нагнулся и посмотрел близко, не вынимая рук из карманов.
— Ни фига себе. Всё блестит. — Он выпрямился. — Вытерлась, а течёт. Понравилось, значит. Скажи.
— Что сказать? — прошептала она.
— Что понравилось. Своими словами, не моими. Скажешь и пойдёшь к мужу.
Она смотрела в стену мимо его лица и не убирала ни той руки, ни другой. От собственного голоса внизу снова стало горячо.
— Мне понравилось, — выговорила она. — Как старик тёр мне клитор. Что все смотрели, как я кончаю. Я до сих пор теку.
— Молодец, — кивнул Никита. — Свободна.
Он оттолкнулся от стены и ушёл, насвистывая. Она опустила юбку. Внутри всё ещё тяжело ныло после стариковской руки, и от собственных слов, сказанных вслух в пустом коридоре, было хуже, чем от его взгляда.
Этого не видел никто. Ни те четверо, ни муж в машине.
Во дворе лил дождь. Она сунула папку под мышку, подняла над головой сумочку и побежала к фарам. Села, встряхнула мокрыми
Виновная девочка