Вот так и держи, — сказал он ей сверху, спокойно, как говорят с собакой, которая наконец села. — Молодец.
Её раскачивали между собой, и в какой-то из ходов она начала помогать: сама подавалась назад, когда задний выходил. Кто-то в зале засмеялся, и она не поняла, над ней или нет. Задний кончил в неё, седой — ей в рот, придержав за затылок, и она проглотила, потому что выплюнуть было некуда: ковёр, платье, чужие ботинки.
Потом она стояла в раздевалке, упёршись лбом в холодный шкафчик. По бедру медленно стекала липкая полоса.
— Первый раз вдвоём? — спросила от двери Маргарита, не отрываясь от планшета.
— Да.
— Привыкнешь. Бельё выброси, оно у тебя порвано.
Бельё и правда было порвано по шву, и она не помнила когда. Она вытерлась салфеткой, поглядела на салфетку и вдруг поняла, что уже не боится, а прикидывает, сколько времени до конца вечера.
Домой в ту ночь она ехала и всю дорогу смотрела в окно такси на пустые мокрые улицы, и низ живота у неё был тяжёлый и горячий, и она знала, что дома, в душе, доведёт себя сама.
Через неделю она столкнулась с седым днём, у дверей какого-то ресторана. Он застёгивал пальто, водитель уже держал ему дверцу машины. Узнал сразу, чуть приподнял бровь и кивнул, как соседке по лестнице:
— Добрый день.
И сел в машину.
Её от этого «добрый день» бросило в краску до ушей, а следом ниже, в тот второй жар, который она уже знала по пятницам. Человек, видевший, как она подаётся ему навстречу над спинкой дивана, поздоровался с ней на улице, как с продавщицей из булочной. До угла она дошла, не чувствуя под собой тротуара.
Днём она была прежняя Аня. Варила Егору кофе, здоровалась с соседкой у лифта, оплачивала в приложении кредит, который таял от конверта к конверту. Егор перестал по ночам шевелить губами, пересчитывая, на сколько хватит. Ради этого всё и затевалось.
Но между дневной Аней и пятничной натянулась струна и звенела не вовремя. Посреди мытья посуды она заливалась краской, вспомнив чужие пальцы. Под душем, под шум воды, трогала себя и кончала стоя, упираясь лбом в кафель. А к среде тело само начинало ждать пятницы, и это пугало её сильнее любых чужих рук.
В среду ей позвонили с незнакомого номера.
— Узнала? — Голос у Никиты был весёлый. — В пятницу приезжай без белья. Проверю на входе.
— Хорошо, — сказала она и положила трубку.
Егор в соседней комнате смотрел телевизор. Аня постояла с телефоном в руке, слушая, как колотится сердце, и подумала, что до пятницы ещё два дня, а она уже согласилась.
***
Про зеркало она думала с самой второй пятницы.
Старых зеркал в тёмных рамах в зале висело несколько, между портьерами. Тем вечером она разливала у дальнего стола и вдруг почувствовала спиной взгляд в упор, так чувствует его любая женщина в метро. Выпрямилась и обернулась туда, откуда смотрели, на большое зеркало над альковом.
В зеркале была она сама, с выбившейся прядью, в тёмном форменном платье. А за отражением, в глубине стекла, на один удар сердца что-то шевельнулось и отпрянуло.
Почудилось, сказала она себе. Свет. И вернулась к гостю с графином. Но до конца вечера то и дело косилась на то зеркало, и всякий раз казалось, что из стены на неё смотрят, как из ложи в театре, а она стоит на освещённой сцене и зала не видит.
Никому она не сказала. Кому такое скажешь?
***
Узнала она через несколько недель, по глупой случайности. Посреди вечера её отправили в гардероб за чьим-то забытым шарфом, и она срезала через холл,
вот это пытка