ладони свои члены, и она дрочила обоим, глядя в лепной потолок и не разбирая, кто сейчас в ней.
Работала она теперь сразу в четыре стороны и скоро перестала разбирать, чья где рука. Правой водила быстро, как просили, левой едва успевала, кто-то поворачивал ей голову к себе, кто-то гладил живот. Тело жило само: колени дрожали, живот подбирался, и каждый раз, когда в неё входил новый, внутри сжималось вокруг него без всякого её участия.
— Гляди, как её колотит, — сказал кто-то сверху. — Ей же нравится.
Потом её пересадили. Один из гостей развалился на диване, её усадили на него верхом, спиной к нему, лицом к залу, и насадили на член, и он повёл её за бёдра вверх и вниз. Она откинулась ему на грудь, раскрытая, видная всем. Сосед по дивану придвинулся вплотную, стиснул ей грудь и заговорил в самое ухо:
— Весь зал на тебя смотрит. Видишь? Все смотрят, как ты на чужом хуе скачешь.
Она зажмурилась. Сосед, не переставая шептать, взял её двумя пальцами за подбородок и не дал спрятать лицо в плечо:
— Глаза открой. Пусть видят твоё лицо.
Она открыла. Поодаль, над бокалами, стоял десяток спокойных мужских лиц, и все разглядывали её. Оттого, что её заставляли видеть, как на неё смотрят, у неё обмирало внутри слаще, чем от члена.
Её не мучили и ничем не грозили. Шлёпали по заднице, весело и мимоходом, пересаживали с колен на колени. Никита, проходя мимо с бутылкой, объявил на весь угол, что так, как она, в этом доме не сосёт никто, и мужчины засмеялись. От этого лёгкого, будто в шутку, унижения ей полагалось сгорать, а она ждала следующего.
Маргарита прошла мимо с подносом, глянула на неё через головы и сказала кому-то в сторону, что шампанское в углу заканчивается.
Борис Семёнович с кресла не вставал. Он поманил её пальцем, и она слезла с дивана и доползла к нему на коленях по ковру. Старик расстегнулся, положил её ладонь себе на член и, отдуваясь, смотрел, как она ему дрочит.
— Вот умница, — приговаривал он. — Я ж говорил — отзывчивая.
От этого «отзывчивая» ей стало так же горячо, как в тот первый день под его пальцами.
Она кончила посреди всего этого дважды, оба раза коротко, сжавшись и стиснув зубы, под их одобрительный гогот. И оба раза вскидывала глаза вверх, к тому зеркалу, в темноту за стеклом. Ему.
Кончали они кто куда: в неё, ей на живот, на грудь, на лицо. Сперма стекала у неё по щеке к губам, и она слизывала её и глотала, потому что так было проще, чем стирать, и потому что за этот вечер перестала отделять «нельзя» от «можно».
Потом её спустили с дивана на ковёр, к своим ботинкам, и потянулись за бокалами и сигарами, снова о делах, о деньгах, как отставляют пустую тарелку. Она лежала у их ног, голая, залитая чужой спермой, и слушала над собой разговор про новый склад. Раздавленной она себя не чувствовала. Она чувствовала себя живой.
Она лежала на ковре и открыто, в первый раз за все эти пятницы, долго смотрела вверх, в зеркало. И сказала туда одними губами короткое слово, которого в зале не услышал никто.
***
В раздевалке Маргарита подала ей полотенце и белый конверт, толще обычного.
— С годовщиной, — сказала она без улыбки. — Восемь человек, Анна. Такое не каждая тянет.
Аня держала конверт двумя пальцами, боясь испачкать. В зеркале над раковиной стояла растрёпанная женщина с подтёками на груди и красными пятнами на шее, и женщина эта была довольна собой.
Кошечка