Наверху, за стеклом, Егор в ту ночь ни разу не притронулся к своему члену.
Он стоял, вцепившись в пыльную раму, и смотрел, как его жену ебут по кругу восемь чужих мужчин. Ни ножа под рёбрами, ни горячей волны, к которым он привык за эти пятницы, не было. Была глухая звенящая пустота. Смотрел он не на то, что с ней делают, а на её лицо. И видел на нём то, чего не видел ни разу за все годы, даже в первую их влюблённость: ей это было нужно. Она не терпела тут ради конверта. Она была живая и распахнутая, она нашла здесь что-то, чего он ей не дал и не сумел разглядеть.
А потом она подняла лицо и посмотрела прямо в зеркало. Прямо ему в глаза, сквозь стекло, которое он считал глухим. Губы у неё блестели от чужой спермы. Слово она выговорила медленно, так, чтобы его можно было прочесть по губам даже отсюда, сверху, через ползала.
— Смотри.
Она знала. Может быть, давно. Знала, что он здесь, смотрела на него и говорила ему «смотри». У Егора подкосились ноги. Он сполз спиной по стене на пол, в пыль, и сидел, обхватив голову, и зубы у него стучали. Где кончается его позор и начинается любовь, он уже не понимал.
***
Домой в ту ночь она приехала раньше него.
Обычно выходило наоборот: он уходил двором, пока она переодевалась, гнал через ночной город и ложился лицом к стене за полчаса до её такси. Но в ту ночь он долго сидел на полу ложи, и человеку в жилетке пришлось заглянуть дважды, прежде чем он встал. А она не пошла в душ. Наскоро обтёрлась салфетками, оделась и вызвала машину. За окном такси в свете фонарей кружилось что-то белое, редкое, неуверенное. Первый снег садился на мёрзлый асфальт, таял и садился снова, всё гуще.
Притворяться спящей она не стала. Включила на кухне свет, села к столу лицом к чёрному окну и стала ждать. Сегодня он не успеет лечь раньше неё. Сегодня он войдёт и застанет её здесь, при свете. Страшно ей не было.
Он вошёл под утро. Увидел свет на кухне и её за столом и остановился в дверях, серый, в куртке с зашитым локтем, мокрой от снега. По тому, как он застыл, она поняла: он тоже знает. Что она сказала ему «смотри». Что стекло не спасло.
Они долго молчали. За окном шёл снег.
— Давно ты ходишь? — спросила она наконец. Без упрёка. Ей правда надо было знать.
Он сел напротив, не снимая куртки, и положил руки на стол.
— С первой пятницы. — Помолчал. — И раньше. Со смотрин.
— Как со смотрин?
— Я привёз тогда твою вторую папку, с дипломом и трудовой. Ты её в машине забыла. — Он смотрел на свои руки. — Меня посадили ждать в курительной. А там дверь, застеклённая, и щель. Я всё видел, Аня. Как ты сказала «я согласна». Как тебя раздевали. Как ты от старика... при них.
Она сидела не дыша. Не с первой пятницы. С первого дня. В ту самую минуту, когда она думала, что он один на свете ничего не знает, он стоял в нескольких шагах за стеклом. Знал, когда спрашивал в машине «ну как?». Знал, когда она подвинула ему через стол первый конверт.
— И ты, — медленно проговорила она, — когда я спросила, соглашаться ли, сказал «соглашайся».
— Сказал.
— Почему?
— Потому что видел, как ты там сидела и думала. Не бежала, а
Моя рабыня-моя вещь.