думала. — Он поднял на неё глаза. — Я должен был войти и увести тебя за руку. Три раза мог войти. И не вошёл. А потом сказал «соглашайся», потому что я тоже... — Он не договорил. — Не лучше я тебя, Аня. Может, хуже.
От этого «не лучше» с неё сошла тяжесть, которую она носила всю осень, тяжелее долгов: что испорченная тут одна она, а он чистый, обманутый, и однажды всё вскроется, и он посмотрит на неё, как смотрят на грязь. Не посмотрит. Он и так смотрел, каждую пятницу. И приходил снова.
— Скажи сама, сколько их было, — попросил он, не поднимая головы.
— Восемь.
Он считал их сам, всех до одного, но ему зачем-то надо было услышать это её голосом. Он кивнул, будто она сказала, сколько стоит хлеб. Потом всё-таки спросил:
— И тебе было хорошо?
— Да, — сказала она. — Было.
***
Она обошла стол и села к нему на колени, лицом к лицу. Он уткнулся ей в грудь, и она почувствовала, как ходят у него плечи. Она держала его голову обеими руками и не плакала.
— Я знала, что ты там, — сказала она. — С того вечера, когда увидела, как тебе дают ключ. Я всё делала, зная, что ты смотришь. Ты понимаешь? Всё. — Она отстранилась и обхватила его лицо ладонями. — Ты в последние годы глядел сквозь меня, Егор. А там увидел. Последние недели я туда не за деньгами ходила.
— Когда ты поняла? — спросил он.
— Когда меня послали через холл за чьим-то шарфом. Ты стоял у лестницы, и тебе давали ключ. — Она усмехнулась. — Ты и не оглядывался. Ходил там, как у себя дома.
— Я думал, ты меня не видишь.
— Я тебя спиной чувствовала. Раньше, чем увидела.
Он поднял на неё глаза и вдруг вдохнул глубже. От неё пахло сигарами, чужим одеколоном и чужой спермой. Она не отвернулась.
— Я не мылась, — сказала она. — Хотела, чтобы ты знал, какая я пришла.
Он расстегнул на ней плащ. Под ним было наспех натянутое платье, без белья, и на шее у неё засохла белёсая дорожка. Член у него встал, и она почувствовала это бедром сквозь джинсы.
— Не здесь, — выдохнул он.
— Здесь. И смотри на меня. Близко смотри.
Она сама расстегнула ему джинсы, приподнялась и опустилась на него. Внутри у неё было скользко от чужой спермы, и он вошёл до конца сразу, без всякого сопротивления, и замер. По его лицу она увидела, что он понял почему. Он зажмурился.
— Глаза, — сказала она.
Он открыл. Внутри у неё всё ныло после этой ночи, и от того, как её распирало теперь, шло тепло по всему низу живота. Она двигалась на нём медленно, держась за спинку стула, и не отводила взгляда. Стул скрипел на каждом ходу. Он держал её за бёдра и смотрел, как у неё приоткрывается рот, как краснеет шея над воротом, и между ними впервые за всю осень не было стекла. Кончил он быстро, вцепившись ей в спину, со стоном, который глушил ей в плечо. Она кончила следом, не закрывая глаз, глядя ему в лицо.
Слезать она не стала. За чёрным окном понемногу проступал белый двор.
— А если бы я тогда вошёл? — спросил он в темноту за окном. — В ту дверь, на смотринах.
— Я бы умерла со стыда, — сказала она. — И мы бы сейчас не сидели тут.
Он помолчал.
— Я больше туда не пойду, — сказала она. — Долги почти закрыли, остальное добьём сами. —
Твоя экзекуция. На пути к разврату