камина, наискосок от алькова, вокруг низких диванов расселись самые важные. Грузный Савва, тот, что в её первую пятницу увёл её в альков раньше всех, красный и хохочущий. Борис Семёнович со своей одышкой. Никита, который разливал всем и шумел больше всех. И с ними ещё пятеро, при деньгах и при возрасте, с расстёгнутыми воротами.
Маргарита взяла Аню под локоть и отвела к колонне.
— Сегодня ты у них. У всех. — Она поправила Ане бретельку. — Держись, ты умница. Они щедрые.
И подтолкнула её к диванам.
Перед тем как шагнуть в дымный полукруг, Аня подняла глаза к тёмной раме над альковом. Ты здесь.
Её встретили весело и по-хозяйски, как своё, давно оплаченное. Кто-то потянул за руку и усадил к себе на колено, кто-то сразу полез ладонью в вырез.
— Вот она, та самая, про которую Марго рассказывала!
Савва поманил её толстым пальцем с середины дивана. Она пересела к нему. Он задрал ей платье до пояса, огладил бёдра тяжёлой ладонью и крякнул, нащупав, что под платьем ничего.
Платье стянули через голову и бросили на спинку дивана. Она осталась голая среди одетых, как на смотринах, только их было не четверо, а вдвое больше, и никто ничего не записывал.
Мужчины поднимались, обступали её, расстёгивались. У кого член уже стоял, у кого только наливался. Её поставили на четвереньки на ковёр между диванами. Никита присел рядом, развёл ей колени шире и показал остальным:
— Гляньте, ещё никто не тронул, а у неё уже блестит.
Она текла, и не от их рук. Оттого, что вокруг сомкнулись чужие тела и чужой смех, что всё решили за неё, и что сверху, из-за холодного стекла, на неё смотрел муж.
Савва тяжело, с сопением, опустился сзади на колени, ухватил её за бёдра и вогнал член одним толчком, до конца. Она вскинула голову, и из горла вырвался короткий сорванный звук. Никита встал на колени у её лица, сгрёб её волосы на затылке и поднёс член к губам:
— Открывай.
Она открыла. Каждый толчок Саввы подавал её вперёд, насаживая ртом на Никиту до самого горла, а тот держал её за затылок и назад не пускал. Глубину и темп решала уже не она. Её качали между двумя, как общую вещь.
— Не гони, — сказал Никита Савве через её спину. — Придержи, дай подольше.
— Держите её кто-нибудь, — сказал Савва. — Ползёт вперёд.
Чьи-то руки легли ей на плечи и упёрли на месте.
Савва послушался Никиту и пошёл медленнее, длинными ходами. Двое чужих мужчин деловито договаривались, как ловчее ею пользоваться, и от этого у неё тянуло внизу живота сильнее, чем от самих толчков. Она замычала вокруг члена, слыша, как хлюпает у неё во рту.
Слышала она в те минуты всё сразу, и это оглушало сильнее рук: влажные шлепки сзади, собственное мычание, шорох ковра под чьими-то коленями, звон бокала о бокал над головой, чей-то ленивый смех в стороне и совершенно будничный разговор про машину, который двое вели, дожидаясь очереди.
Внутри было горячо и тесно. Она чувствовала каждый ход Саввы отдельно, до самой глубины, где становилось уже слишком, и там, где слишком, тянуло вниз, к клитору, тупо и сладко.
Савва кончил в неё, дёрнувшись всем весом, и отвалился. На его место тут же опустился следующий. Ему бросили салфетку, он мимоходом обтёр её между ног, кинул салфетку на ковёр и вошёл.
— Не спеши, ещё половина не пробовала, — сказал кто-то над ней.
Потом её подняли на диван и уложили на спину. Двое по бокам держали ей ноги под колени, ещё двое встали у изголовья и вложили ей в
Моя история 4