а не пошла служебным коридором. Холл был пуст, из-за дверей зала глухо шла музыка. У мраморной лестницы, возле неприметной дверцы под маршем, стояли двое.
Человек в жилетке протягивал что-то на раскрытой ладони. Напротив, ссутулившись, в старой куртке, которую она сама зашивала на локте, стоял Егор.
— Гости сегодня шумные, — сказал человек в жилетке вполголоса. — Стойте у стекла спокойно, снизу вас не видно.
Егор взял ключ, не поднимая глаз, и ушёл в дверцу под лестницей, наверх, уверенно, как ходят по своей квартире без света.
Наверх. Туда, где за стеной старые зеркала.
Аня вжалась в тень колонны и зажала рот ладонью. Всё сошлось в одну секунду: движение за стеклом, взгляд в спину. Не почудилось. Он там. И не сегодня только, а, наверное, с первой её пятницы: поднимался по этой лестнице, смотрел сверху, как её трахают чужие мужчины, не выходил и не останавливал, а потом уходил двором, чтобы дома лечь лицом к стене до её возвращения.
Гнева не было, она потом сама удивлялась. Сначала потемнело в глазах, и пришлось опереться о холодный мрамор. Он видел. Каждую пятницу. Как она садится на чужие колени, как течёт, стонет и подмахивает. Всё, что она уносила отсюда как свою отдельную грязь, он смотрел сверху и молчал.
А следом у неё дёрнуло внизу живота, горячо и не ко времени, посреди пустого холла. Муж, который дома смотрел сквозь неё, как на обои, каждую пятницу лез в пыль и темноту, чтобы смотреть на неё. Не мог не прийти. Внизу её хотели чужие, богатые, и от этого кружилась голова. А наверху хотел он.
Шарф она кому-то отнесла. До конца вечера работала с одной мыслью, стучавшей в висках: он там, смотрит. В такси решила, что не скажет. Скажи, и он перестанет приходить, и они разойдутся по углам своего молчания уже насовсем. А так через это стекло между ними натянута нитка, первая за годы такая тугая, и рвать её она не станет.
Дома она легла рядом с ним и впервые не отодвинулась к краю. Придвинулась, прижалась и положила ладонь ему на грудь.
Он перестал дышать.
Глава 4. Годовщина
С той ночи в зале всё стало другим, хотя снаружи не изменилось ничего.
Открыто на зеркало она больше не смотрела, только вскользь, как смотрят на то, чего нельзя показать, что заметил. Зато всей спиной знала, где оно. Прятать лицо в чужое плечо она перестала: зал видел её спереди, а он сверху, и прятаться было некуда. Каждую чужую руку под подолом она теперь принимала с открытым лицом, для того, кто стоял за стеклом.
Дома она тоже стала другой. В первую же ночь после той пятницы она сама стянула с Егора одеяло.
— Ты чего? — хрипло спросил он в темноте.
— Молчи.
Она села на него верхом и опустилась сама, до конца, медленно. Он схватил её за бёдра, но задать ход она ему не дала, повела сама. На дверце шкафа у них висело старое зеркало. Она повернула голову и нашла себя в нём через плечо: своя спина, его руки на её бёдрах. И смотрела туда не отрываясь, как не отводила глаз в зале. Кончила она раньше него и так сильно, что потом не сразу смогла слезть.
— Что это с тобой? — спросил он, когда отдышался.
— Соскучилась, — сказала она в потолок.
***
В одну из пятниц у клуба была годовщина.
Маргарита предупредила ещё днём, по телефону:
— Сегодня соберутся все, кто платит за этот дом. Девочки должны быть в ударе. Ты особенно.
Гостей съехалось больше обычного. Зал гудел сыто, пахло сигарами и шампанским. К десяти у
Банька в фартучке