Категории: Измена | Минет
Добавлен: Сегодня в 04:07
всё, что откладывала на отпуск, тридцать с чем-то тысяч, которые держала в конверте под бельём в шкафу.
Потом он попросил ещё, на ремонт компрессора. Потом на штраф от пожарников. Потом на что-то ещё, она уже не запоминала на что, потому что объяснения становились всё короче и невнятнее, а просьбы всё настойчивее. Антонина начала снимать с кредитки. Сначала понемногу, потом больше, потом оформила вторую, и очень быстро, за пару месяцев, дошла до дна лимита на обеих. Ей приходили сообщения из банков, вежливые и бездушные, и она удаляла их, не дочитывая, и потом ночью доставала телефон из-под подушки и перечитывала в корзине.
Уже тогда, как медицинский работник, она понимала, что перед ней не совсем здоровый человек. Она знала признаки, видела их у пациентов с зависимостями, видела этот блеск в глазах, эту суетливость, это враньё, которое человек произносит с абсолютной верой. Она знала, как это называется, и знала, что с этим делают, и знала, что сам человек почти никогда не признаёт. Но одно дело читать в справочнике и записывать в карту чужую фамилию, и совсем другое, когда это твой муж, который когда-то стоял на коленях под кухонным столом с коробочкой в руке, и кружил тебя в прихожей, не снимая ботинок.
Она не говорила об этом никому. Ни матери, ни подругам, ни его маме, которая звонила по воскресеньям и спрашивала, почему Женечка такой худой и не болеет ли он. Антонина отвечала, что много работы, что сезон, и после разговора долго сидела на краю ванны, уставившись на кафель.
Но самый ужас случился сегодня ночью.
Вечер был обычный. Антонина вернулась со смены около восьми, промокшая насквозь, потому что зонт сломался ещё в обед и она бросила его в урну у больничного крыльца. Дождь так и не прекратился с утра, только усилился к вечеру, и пока она шла от остановки через парк, вода затекла ей за воротник и в ботинки, и носки противно хлюпали при каждом шаге. Парк был тёмный, фонари горели через один, мокрые тополя шумели над головой, роняя тяжёлые капли, на дорожках стояли лужи, и листья в них лежали плотным бурым слоем, скользким, как мыло. Где-то за деревьями, за промзоной, опять прогудел поезд, и этот звук, далёкий и тоскливый, почему-то сжал ей горло.
Дома было тихо и сыро. Батареи ещё не включили, и в квартире стояла промозглая, въедливая зябкость, от которой не спасали ни шерстяные носки, ни кофта поверх халата. Антонина переоделась, развесила мокрую одежду на сушилке в ванной, поставила чайник и долго стояла у плиты, держа ладони над синим огнём, пока пальцы не начали отходить и не заныли тупой ломотой.
Как всегда, она собрала себе обед на следующий день. Отварила гречку, разогрела две котлеты, оставшиеся с воскресенья, нарезала огурец. Всё уложила в пластиковый контейнер с треснувшей крышкой, которую давно надо было выбросить, но новый стоил денег, и убрала в холодильник. Холодильник был полупустой, на полках стояли банка горчицы, пачка масла, кастрюля с остатками гречки и одинокое яйцо в дверце. Свет из него падал на её босые ноги жёлтым пятном, и она постояла немного, глядя на эти полки, прежде чем закрыть дверцу.
Потом взяла телефон и попробовала позвонить мужу.
Абонент недоступен. Механический женский голос сказал это вежливо и равнодушно, сначала по-русски, потом по-английски, и Антонина сбросила, не дослушав. Она знала, что так будет. Вечером до мужа она не могла дозвониться никогда, ни разу за последний год. В подвале у Михи связь не ловила совсем, толстые бетонные стены и трубы глушили сигнал, и Женя сам
Садовник