В четверг на большой перемене ко мне подошёл парень из десятого, которого я почти не знал. Высокий, с пятном веснушек.
— Ты Вадим, да? Биология... ну... — он запнулся и покраснел. — Мне скинули инвайт. Я не заходил. Хотел спросить тебя, а не её. Это правда она... или монтаж?
Я мог соврать. Мог ударить. Мог сказать «удали и забудь».
— Не монтаж, — сказал я тихо. — И если зайдёшь — молчи в школе. Иначе я лично найду, кто скинул инвайт десятым.
Он кивал так часто, что стало жалко. Вечером его ник всё равно появился в списке. Мама увидела и только вздохнула.
— Пусть. Лучше пусть смотрит там, чем ловит меня на лестнице.
В четверг вечером она впервые ответила в общем чате группы, не в личке. Коротко, без смайлов, учительским синтаксисом, который теперь звучал непристойно сам по себе:
«Я читаю сообщения. Встречи возможны не со всеми и не сразу. Школа — не место. Дом — только если я сама открою дверь. Фото без моего согласия не распространять дальше группы. Кто нарушит — вылетает и, если понадобится, получит проблемы серьёзнее бана. На вопросы „сколько стоит“ не отвечаю. Это не прайс».
Под сообщением за минуту набежало двадцать реакций. Потом посыпались лички ещё гуще.
Один написал: «Тогда не встреча, а переписка. Расскажите, как вы первый раз решились. Мне этого хватит».
Другой: «Можно просто голосовые перед сном. Я далеко. Голос хватит».
Третий, уже наглый: «Я знаю, в каком подъезде вы живёте. Не угроза. Просто чтобы вы понимали уровень интереса. Встретимся цивильно».
Последнее мама показала мне молча. Я хотел найти этого человека. Она положила ладонь мне на руку.
— Не надо. Олег уже запросил скрин у админа. Если адрес настоящий — этого выкинут и, если надо, поговорим иначе. Если блеф — тем более не корми.
Ночью она лежала у меня на груди и говорила уже не про тела, а про имена.
— Знаешь, что самое странное? Я помню лица учеников лучше, чем ники в группе. А ники начинают обрастать голосами. Сварщик. Север. Тот, кто хочет только голосовые. Они становятся... отдельными людьми. Не толпой в кабинете. И от этого мне не легче. От этого мне конкретнее.
Я гладил её волосы.
— Ты можешь закрыть бота.
— Могу. Завтра утром. Или после субботы. Или никогда. Сегодня я не закрою.
Пятница. Парк за стадионом. Я пошёл с ней до аллеи и остался у киоска с кофе, как она просила. Кирилл ждал на скамейке в куртке, слишком тонкой для ветра. Мама села на расстоянии вытянутой руки. Я видел спины, не лица. Разговор длился минут двадцать. Потом Кирилл встал, кивнул и ушёл, не касаясь её.
Когда она вернулась, щёки были розовые не от холода.
— Он попросил не встречаться так больше, — сказала мама. — Сказал, что в парке он ещё ученик, а в группе — уже нет, и ему от этого плохо. Попросил оставить его в чате зрителем. Я согласилась. Это... честно. Редко кто уходит сам.
Я взял её за руку. Пальцы были холодные.
— Значит, суббота без него.
— Суббота со сварщиком, — поправила она. — И с тобой внизу.
Ночь накануне она почти не спала. Я слышал, как она встаёт, пьёт воду, садится на край моей кровати, уходит. В пятом часу легла окончательно, спиной ко мне, и тихо сказала в темноту:
— Если в номере мне станет плохо не телом, а головой — я напишу «спустись». Ты не будешь спрашивать в коридоре, что случилось. Просто заберёшь меня. Договорились?
— Договорились.
Утром она собралась как на работу, только вместо портфеля — маленькая сумка. Тёмные брюки, закрытая
Моя мама учительница биологии (Части 1 - 5)