блузка, волосы в хвост. Никакого карандаша-мини. Никакого выреза. В лифте она посмотрела на своё отражение и хмыкнула:
— Пусть видит учительницу. Остальное... если захочет.
Гостиница «Октябрьская» пахла старым ковром и отбеливателем. Я сел в кафе у ресепшена с чаем, который не пил. Мама поднялась на второй этаж одна. Часы на телефоне стали очень громкими.
Двенадцать минут ничего. Потом сообщение от неё:
«Он как на голосовом. Устал. Не лезет сразу. Говорим».
Ещё восемнадцать минут.
«Остаюсь. Не спускайся. Не пиши».
Я сидел и смотрел в окно на вокзальную площадь. Представлял номер 214 — узкую кровать, шторы в цветочек, его руки, которые не знают её тела так, как знаем мы. Представлял, что она сама расстёгивает блузку тем же деловым жестом, каким открывает журнал. Член стоял и болел. Стыд сидел рядом и не уходил. Они больше не спорили. Они жили в одном человеке.
Через час десять пришло голосовое. Не текст. Шёпот, близко к микрофону, чуть сбитый:
«Я в порядке. Он осторожный. Ещё немного. Потом вниз».
Ещё сорок минут. Я уже не считал. Потом она вышла из лифта. Волосы те же, блузка застёгнута, только губы чуть ярче, чем утром, и походка чуть мягче. В кафе она села напротив, взяла мой остывший чай и сделала глоток.
— Он не остался на ночь. Не просил. Поблагодарил, будто я приняла зачёт. Положил на тумбочку конверт и сказал, что это не плата, а «чтобы такси было моё, не его». Я не взяла. Он не обиделся.
— Тебе было хорошо? — спросил я прямо.
Мама посмотрела мне в глаза долго.
— Телу — да. Я думала о тебе внизу чаще, чем о нём внутри. Это, наверное, самый честный ответ, какой у меня есть.
В такси она положила голову мне на плечо. Пахло её духами и чужим мылом из гостиничного дозатора.
— В группе уже спрашивают, как прошло, — сказала она, не открывая глаз. — Я не буду описывать. Напишу: «Встреча состоялась. Подробностей не будет». Пусть злятся. Пусть фантазируют. Мне хватит того, что они пишут сами.
Дома она долго стояла в душе. Я не заходил сразу. Потом зашёл и просто вымыл ей спину, как тогда после кабинета. Секса не было. Она сама обняла меня мокрая, прижалась и сказала в ключицу:
— Завтра снова сообщения. Север_38 уже написал: «Если суббота занята — через две недели ужин». Я, кажется, отвечу «ужин можно». Только ужин. Пока.
Я кивнул. Слово «пока» в нашей жизни давно весило больше, чем «никогда».
Вечером группа взорвалась не из-за её короткого отчёта. Кто-то из новых выложил collab-пост: не видео, а текст от первого лица — фантазию, где мама встречает сразу троих из чата в чужой квартире. Без имён, но с деталями её родинки на рёбрах, которую было видно только в одном из старых роликов. Значит, смотрели внимательно.
Мама прочитала и не рассердилась так, как я ждал.
— Пусть пишут рассказы. Рассказ — не адрес и не звонок в школу. Рассказ можно закрыть. Живого человека — нет.
Олег вечером позвонил не ей — мне.
— Твой сварщик зашёл после встречи и поставил реакции на три старых видео. Молчит в чате. Нормальный мужик. Север — другой калибр. Если она пойдёт на ужин, ты решай заранее, сидишь ли в соседнем зале. Группа растёт. Завтра будет под тридцать. Среди них двое явно не из города и один, подозреваю, родитель кого-то из младших. Этого я вычислю и выкину. Остальных не выкинешь. Ты готов, что ей будут писать каждый день?
— Она уже читает каждый день, — ответил я. — Я тоже.
— Тогда не геройствуй в школе. Геройство сейчас — это
Моя мама учительница биологии (Части 1 - 5)