на приборной панели переползла за очередную сотню. Солнце начало клониться, и тени от столбов ограды легли поперёк дороги длинными чёрными рёбрами. Я ехал прямо по ним, одну за другой, и считал — бессмысленно, как в детстве.
Куда я еду? Домой?
А главное — зачем?
Ответ у меня был только один, и он был короткий, как выстрел в ночи, которую я не помню.
Узнать правду.
Мне было девять, когда дед женился второй раз.
Я помню тот день урывками, как помнят детские праздники: белая скатерть на столе под навесом, гирлянда лампочек, натянутая между амбаром и старым тополем, музыка из хрипящего приёмника и запах жареного мяса, от которого сводило живот. И невеста — Лили. Молодая, симпатичная, в простом светлом платье, с загорелыми плечами и волосами, выгоревшими на солнце до пшеничного цвета. Она смеялась так, что смеялись все вокруг, даже те, кто пришёл посмотреть, как старый Холланд валяет дурака на восьмом десятке.
Отец тогда не возражал. «Дело стариковское», — сказал он матери, и в голосе его было больше усталости, чем осуждения. Дед всю жизнь делал что хотел, и никто ему был не указ — ни сын, ни соседи, ни Господь Бог. Женился на девчонке вдвое... нет, втрое моложе себя — что ж, значит, так тому и быть.
А мне Лили нравилась. По-детски, чисто, без всяких задних мыслей. Она была доброй и заводной, единственной взрослой на всём ранчо, кто не отмахивался от меня, как от назойливого телёнка. Она играла со мной. Гоняла со мной наперегонки до водокачки и нарочно проигрывала — но не слишком очевидно, чтобы не обидеть. Учила подсвистывать лошадям. Таскала меня на крыше сеновала смотреть, как садится солнце, и рассказывала истории, половину которых, я уверен, выдумывала на ходу. Пахла она мылом и травой, и когда трепала меня по макушке, я почему-то жутко смущался и злился на себя за это.
Два года. Ровно два хороших года.
А потом была та ночь.
Что-то случилось тогда — что-то настолько тяжёлое, что перевернуло моего отца изнутри. Человек, который никогда не повышал голоса, орал в темноте так, что срывался на хрип. Хлопали двери. Мать плакала на кухне, зажимая рот полотенцем. А утром мы уехали — и отец вычеркнул ранчо из жизни целиком, до последнего гвоздя. Забыл. Или очень хотел забыть, что, в общем-то, одно и то же, если стараться достаточно упорно.
Старик умер четыре года назад. Нам сообщили по телефону. Я помню, как отец положил трубку, постоял с минуту у окна — и сказал: «Мы не поедем».
Мы не поехали. Ни на похороны, ни после. Родного отца зарыли в сухую западную землю без единого Холланда из нашей ветви над могилой, и в доме об этом больше не было сказано ни слова.
Я заправился на последней колонке — облезлой, двухколоночной, с выцветшей вывеской и автоматом с газировкой, гудящим, как больной шмель. Парень за кассой, лет шестнадцати, в шляпе, которая была ему велика, посмотрел на мои городские номера и лениво спросил:
— Далеко?
— К Холландам.
Он помолчал секунду дольше, чем нужно. Потом кивнул и отсчитал сдачу.
— Ну, удачи.
Навигатор показывал чуть меньше сотни километров. Я допил ледяную колу, сплюнул пыль, вытер ладони о джинсы и поехал дальше.
Асфальт кончился через десять минут. Просто оборвался — будто государство однажды решило, что дальше цивилизация не стоит потраченного битума. Начиналась грунтовка: пыльная, рыжая, бесконечно длинная, уходящая за горизонт ровной, чуть подрагивающей в мареве линией. Позади «Форда» встал бурый хвост, как след от снаряда. Стиральная доска колдобин била по подвеске, и старая машина жаловалась на каждом ярде, но шла.
Месть