— жёлтые, выгоревшие, с бурыми пятнами кустарника. Столбики ограды, три нитки колючей проволоки, провисшие от старости. Стадо коров, сбившееся в тень под одиноким деревом, повернуло головы мне вслед — одинаково, медленно, без всякого любопытства. Высоко над полем висел канюк, не шевеля крыльями, будто приколотый к небу булавкой.
Солнце валилось на запад, прямо мне в лоб, и весь мир сделался цвета старой меди. Радио давно превратилось в шипение; я выключил его, и в машину вошла тишина — большая, плотная, какой в городе не бывает. Только гул мотора, хруст гравия и стрекот за окном, сплошной и ровный, как ток в проводах.
Я ехал в гости к хозяйке ранчо.
Вот так теперь это называлось. Не «к Лили» — к хозяйке. Земля, дом, скот, клеймо Холландов — всё это по бумагам принадлежало ей. Женщине, которой сейчас, если я считал правильно, около двадцати восьми.
Двадцать восемь. Я прикинул это ещё раз, глядя на дорогу, и что-то странно ёкнуло в груди. В моей голове она так и осталась взрослой, большой, недосягаемой — такой, какими кажутся взрослые девятилетнему пацану. А выходило, что между нами всего несколько лет. Всего ничего. Девчонка, которая вышла замуж за моего деда в двадцать, овдовела в двадцать четыре и с тех пор в одиночку тянет четыре тысячи акров сухой земли.
Интересно, узнает ли она меня.
Интересно, что она скажет, когда я спрошу про ту ночь.
Впереди, на самом краю рыжей дороги, показалась первая примета: покосившийся столб с прибитой доской и выжженными буквами, которые я знал наизусть ещё до того, как научился читать.
**HOLLAND RANCH**
Я сбросил скорость. Пыль медленно догнала машину и накрыла её целиком, и несколько секунд я сидел внутри рыжего облака, слушая, как остывает мотор и как громко, по-дурацки, колотится моё собственное сердце.
Потом я тронулся дальше.
Я подъезжал к дому не спеша — и всё внутри меня сжималось с каждым метром.
Он почти не изменился. Двухэтажный, обшитый досками, когда-то белыми, теперь выгоревшими до цвета старой кости, с широкой верандой во весь фасад и креслом-качалкой в углу — тем же самым, готов поклясться. Слева, чуть на отшибе, громоздился большой амбар, тёмный и просевший по хребту крыши. Напротив него — конюшня, из распахнутых ворот тянуло сеном, кожей и лошадиным теплом. Дальше коровник, загоны, ветряк с лениво покачивающимися лопастями. А за всем этим — поля. Бесконечные луга, уходящие к самому горизонту, где земля сшивалась с небом грубым рыжим швом.
Восемь лет. Восемь лет — и всё на месте. Как будто это я куда-то исчезал, а мир просто продолжал дышать без меня.
Я заглушил мотор. Пыль медленно осела. И только тогда, сквозь мутное от насекомых лобовое стекло, я увидел её.
Лили ждала на улице.
Она стояла, прислонившись бедром к деревянному забору загона, скрестив руки под грудью. Спокойно. Так стоят те, кому некуда торопиться, — люди, чьё время измеряется не минутами, а сезонами.
Солнце уже почти село, висело низко за её спиной, заливая всё вокруг густым янтарным светом, и от этого её фигура казалась вырезанной из тёмной бронзы и обведённой по краю золотой нитью. По пастбищу стелились длинные тени, ровные, как борозды. Воздух ещё держал остатки дневного зноя, вязкого и сладкого, но вечер уже подкрадывался — со склонов потянуло смолистой прохладой и запахом полыни.
Серая ковбойская шляпа была чуть приспущена, и тень от полей ложилась ровно поперёк лица, оставляя на виду только рот и подбородок — и всё же я чувствовал взгляд её зеленых глаз, тёмный, внимательный, изучающий меня из этой тени, как из укрытия. Из-под шляпы на плечи выбивались выгоревшие до пшеничного
Наташкины заметки. Встреча пятая.