по тёмным доскам пола, как половицы отзываются под ней знакомым скрипом, и думал: я знаю эти доски. Я знаю, какая из них скрипит у порога, а какая у лестницы. Я знаю, как пахнет этот дом — кофе, дерево, кожа, чуть-чуть керосин. Всё здесь моё.
И всё здесь — её.
Я поставил сумку у стены, рядом с её сапогами, и пошёл следом.
Первый этаж почти не изменился.
Большая гостиная, перетекающая в открытую кухню без всякой перегородки — так дед построил ещё в семидесятых, «чтобы видеть, кто сколько жрёт». Диван, продавленный посередине, и два кресла напротив друг друга, разделённые низким журнальным столиком, на котором лежали свёрнутая газета, коробок спичек и чей-то забытый складной нож. У стены — деревянная лестница на второй этаж, где, я помнил, три спальни и ванная. Моя была крайняя справа, с окном на конюшню, и я поймал себя на том, что не хочу сейчас туда смотреть.
На кухне стоял большой деревянный стол — тяжёлый, с потемневшей столешницей, исцарапанной ножами за полвека. За ним я когда-то делал уроки. За ним дед чистил револьвер, а бабушка, которую я почти не помню, выгоняла его за это во двор.
Мы сидели за этим столом и молча ужинали.
Фасоль с мясом, кукурузные лепёшки, холодный чай в запотевшем кувшине. Всё простое, всё горячее, всё чертовски вкусное после дня за рулём. Лили ела спокойно, не торопясь, изредка поглядывая на меня поверх кружки, и от этих коротких взглядов у меня внутри всё натягивалось, как проволока на столбах.
Я смотрел в окно. За стеклом догорала последняя полоса заката, синело над полями, и в загоне уже зажёгся фонарь, вокруг которого крутилась мошкара. Где-то далеко мыкнула корова.
Я отложил вилку.
— Так что мне нужно сделать, — сказал я, не отрывая глаз от окна, — чтобы ты рассказала?
Тишина. Потом — тихий звук, с которым кружка опустилась на дерево.
Я обернулся. Лили улыбалась — той самой улыбкой, с лёгкой хитринкой в уголке рта, от которой в детстве становилось весело, а сейчас почему-то неспокойно.
— Ничего, — сказала она. — Потому что я тебе ничего не расскажу.
— Лили...
— Не расскажу, Том. — Она качнула головой, всё ещё улыбаясь, но глаза были серьёзные. — Не потому, что не хочу. А потому, что ты не поймёшь. Или не поверишь. Скорее всего — и то, и другое сразу. Есть вещи, которые словами не передаются. Расскажи я тебе прямо сейчас, ты бы вскочил, хлопнул дверью, сел в свою городскую машину и гнал бы четыреста сорок семь километров обратно, обзывая меня по дороге всеми словами, какие знаешь. И всё равно ничего бы не понял.
Я открыл рот — и закрыл. Мне нечего было возразить, потому что я и правда не знал, что именно собираюсь услышать.
Она чуть задумалась. Провела пальцем по краю кружки, глядя куда-то мимо меня, в тёмное окно.
— Тебе надо пожить здесь, — сказала она наконец. — На ранчо. Посмотреть, что тут и как устроено. Как я управляюсь с хозяйством, с работниками, со скотом. Своими глазами. Не неделю, не два дня — сколько понадобится. — Пауза. — Можешь даже помочь мне, раз уж приехал. Руки лишними не бывают, а ты вроде не совсем ещё расклеился в своём университете.
— Я не боюсь работы, — сказал я слишком быстро, и она усмехнулась.
— Посмотрим.
Она поднялась, начала собирать тарелки. Двигалась легко, босиком по доскам, и половицы отзывались под ней короткими скрипами — каждая своим голосом.
— И ещё, — добавила она, составляя посуду стопкой. — Тебе придётся узнать правила этого ранчо.
Веселые истории