— Многие работают у меня, — сказала она. И после короткой, идеально выверенной паузы добавила: — И иногда... иногда со мной.
Я едва не поперхнулся. Пиво пошло не туда, я закашлялся в кулак, а она смотрела на меня совершенно невинно, приподняв бровь, будто не понимала, что тут могло смутить.
— Народу тут мало, — заговорила она спокойнее, будто объясняя очевидное городскому мальчику, который заблудился в собственном детстве. — Все друг друга знают. Помогают, когда надо — сено, скот, перегон, пожар. Один не выживешь, Том, это тебе не город. Здесь ты либо часть, либо тебя нет. — Она отпила из горлышка и медленно облизнула нижнюю губу, оставив её блестящей. — А развлечений особо нету. Скучно бывает. Особенно вечером.
Я пил и старался не думать о том, что она вкладывает в последнюю фразу. Пиво было ледяным, горьковатым, и ударяло в голову быстрее, чем следовало бы — от дороги, от жары, от того, что я весь день ничего не ел, кроме её фасоли.
И в этот момент я увидел его.
В углу, на круглой площадке, обложенной по периметру потёртыми синими матами, стоял бык.
Старый механический бык.
Чёрная кожа на спине вытерта до блеска, до серости, местами протёрта насквозь, и сквозь прорехи виден жёлтый поролон. Рога обмотаны серой изолентой в несколько слоёв, неровно, кое-где лента отстала и тускло поблёскивает. Корпус обтянут коричневой кожей — потёртой, лоснящейся на сгибах, тёмной от бесчисленных ладоней и бёдер. Мотор внизу тихо гудел на холостых, изредка дёргался сам, будто дышал. Будто зверь, притворившийся спящим.
Я задержал взгляд.
Что-то в этом было не так. Я не сразу понял, что именно, но внутри щёлкнуло и не отпускало — так бывает, когда в знакомой комнате переставили мебель, а ты ещё не сообразил, какую именно. Я скользнул глазами по рогам, по вытертому крупу, по ремням подпруги — и наконец увидел.
Седло.
Узкое, жёсткое, кожаное, с высоким задним кантом. И из передней его части торчал рожок.
Не привычный маленький, для ладони, для равновесия, — а длинный. Толстый. Сантиметров двадцать пять вверх, если не больше.
Тёмное дерево, отполированное до глубокого матового блеска. Диаметром с кулак у головки, оно слегка сужалось к середине и снова полнело к низу. По всей поверхности шли неравномерные вырезы — неглубокие, но частые, чередующиеся с округлыми выступами, и лоснились они не от лака. Так блестит дерево, которое годами полировали не тряпкой.
И стоял он прямо перед тем, кто сидит в седле.
Ровно в развилке бёдер, если сесть правильно.
А над самим седлом, там, где рожок выходил из кожи, у самого основания — массивное расширение. Узел. Толщиной сантиметров восемь, связанный из плотно стянутых слоёв бечёвки, завязанной мелкими узелками, потемневшей от времени и от чего-то ещё.
У меня пересохло во рту.
Я снова отхлебнул пива, не отрывая глаз от площадки. В висках шумело, кровь стучала где-то в горле и — стыдно признаться — ниже. Я, конечно, видел механических быков. В кино, в парках, в интернете, в десятке пьяных видео, где визжащие девчонки шлёпаются на маты под общий хохот.
Но таких седёл не ставит завод.
Такие делают на заказ. Руками. Долго. С пониманием.
Такие делают не для равновесия.
Лили заметила.
Я почувствовал это кожей, не поворачивая головы. Она не смотрела на площадку — она следила за моими глазами. За тем, как я глотаю. За тем, как дёрнулся мой кадык. Она отпивала из бутылки медленно, маленькими глотками, и в полутьме её зелёные глаза горели ровным, спокойным огнём, как у кошки в тёмном амбаре.
— На нём катаются очень редко, — сказала она наконец.
Вы что,гомики?