— Вторая! — крикнула она сквозь смех и музыку. — Хэнк, не жалей!
Щелчок рычага.
Амплитуда осталась той же — бык всё так же ходил вперёд и назад, — но движения стали резче. Отрывистее. С коротким жёстким толчком в конце каждого маха, от которого седло чуть подбрасывало.
И вот тогда мне наконец стало понятно, что изменилось в её движениях.
Она стала чуть сильнее разводить бёдра. Развернула колени наружу, глубже осела в седло — и теперь при каждом толчке ткань шорт скользила вперёд-назад прямо по бечёвочному узлу у основания рожка. Туда и обратно. Ровно, размеренно, по самому центру.
Она продолжала весело и задорно смеяться, будто ничего особенного не происходило. И в этом смехе не было ни капли фальши — ей действительно было весело.
Её смех стал чуть ниже. Чуть глуше — будто опустился откуда-то из горла в грудь, потяжелел.
— Ещё! — крикнула она под радостный рёв зала.
Третья скорость.
Бык начал скакать по-настоящему. Сильнее, размашистее, с рывком вверх на каждом толчке — и Лили начало мотать, подбрасывать в седле, так что каблуки на секунду теряли стремена и снова находили их.
Я заметил, что теперь её грудь колышется свободно. Узел на рубашке ослаб, ткань разошлась, и при каждом ударе тяжёлые полушария подпрыгивали и падали, натягивая клетку ткани изнутри.
Но главное было не это.
Главное — её смех теперь смешивался с другим звуком. С подавленным, нежным, постоянным «ах». Коротким. На каждом толчке. Прорывающимся сквозь зубы.
— Ах... ах... а-ах, чёрт...
Потому что она больше не тёрлась.
Она налетала. Каждый раз, когда бык вскидывал круп, седло уходило вверх ей навстречу, и она с размаху садилась, билась промежностью прямо об узел у основания рожка — глухо, плотно, всем весом.
— Ах! Ах! Ох ты ж... ах!
По залу разнеслись довольные выкрики, и кто-то уже полез в карман за смятыми бумажками.
— Ставлю двадцатку, что три минуты!
— Три? Да ты её видел вообще?! Пять, не меньше!
— Хэнк, время засекай, мать твою!
— Держись, миссис Холланд, они на тебя деньги ставят!
— А-а-ах, да... — она мотнула головой, отбросив волосы с лица, — ставьте больше, парни!
Смех. Свист. Кружки в потолок.
— Ещё, Хэнк! — выдохнула она, и голос сорвался на середине слова.
Четвёртая скорость.
Бык пошёл быстро. Жёстко, коротко, зло — как настоящий, вышедший из загона с одной целью. Платформа загудела, маты вокруг задрожали.
И каждый удар теперь выбивал из неё вскрик.
— Да! Ах!.. Да... да... о-о-ох!
Она сидела с кривой, перекошенной улыбкой, зажмурившись на мгновение и снова открывая глаза, блестящие, помутневшие. Рука со шляпой уже не держала равновесие — она взмахивала ею сама, без ритма, как попало. Левая ладонь стиснула головку рожка так, что побелели костяшки, и тянула его на себя, вниз, к себе, при каждом падении в седло.
Я понимал, что это ненормально. Что я сижу в углу деревенского бара, с тёплым пивом в руке, и смотрю, как вдова моего деда... как женщина, которая учила меня подсвистывать лошадям...
И всё равно смотрел. Заворожённо. Не в силах отвести глаз.
В какой-то момент узел на её рубашке не выдержал.
Ткань дёрнулась, развязалась и распахнулась — и её упругая, большая, загорелая грудь вывалилась наружу, на свет прожектора, у всех на виду. Твёрдые розовые соски, торчащие вперёд, маленькие аккуратные ареолы более нежного, светлого оттенка. Тяжёлые, налитые полушария заходили вверх-вниз, подбрасываемые каждым толчком, шлёпаясь друг о друга и о её собственную грудную клетку.
Бар взорвался.
— Е-е-есть!
— Вот оно! Хэнк, ещё скорость!
— Да ты глянь на них, а! Господи благослови это ранчо!
Пашенька.