и сползала нехотя, обнажая сначала смуглый верхний изгиб, потом всё целиком — две упругие медовые половинки, а между ними, сверху вниз, всё то, что было раскрыто, набухло и блестело после первой скачки.
Зал издал единый низкий стон. Кто-то грохнул кружкой. Кто-то привстал.
Она осталась в этой позе. Оглянулась на них между собственных расставленных ног — перевёрнутое лицо, мокрые пряди, дерзкая, злая улыбка — и только потом выпрямилась.
Выпрямилась и повернулась к ним лицом.
Она стояла под белым прожектором абсолютно голая и свет лепил её всю, не оставляя ни одной тени, куда можно было бы спрятаться. Кожа — ровная, медовая, без единой светлой полоски, без границ купальника, без пощады, — блестела от пота с головы до пят, будто её натёрли маслом. По груди, тяжёлой и высокой, скатывались капли; одна сорвалась с твёрдого соска и упала на доски. Плоский живот блестел, в ямке пупка стояла крохотная лужица. По внутренней стороне бёдер, от самого паха и почти до колен, тянулись подсохшие мутные дорожки — следы первого раза, — и кожа там влажно поблёскивала.
Она развела ноги. Широко. Упёрла кулаки в бёдра, подала таз вперёд и дерзко, в упор, оглядела зал.
— Ну? — сказала она. — Хотели по-настоящему. Так смотрите как следует.
И её рука опустилась вниз, между ног.
Она не торопилась. Сначала просто накрыла ладонью лоно — всё, целиком, — и медленно погладила себя, снизу вверх и обратно, будто успокаивая. Пальцы легли на гладкие, плотные, налитые валики больших половых губ — тёмные, тяжёлые, ухоженные, без единого волоска, лоснящиеся во влаге. Она помяла их, оттянула, покатала между пальцами, вздохнула — глубоко, грудью, так, что грудь поднялась и опала.
А потом развела их в стороны.
Двумя руками. Медленно. Пальцами обеих ладоней она подцепила губы и раскрыла себя — широко, до предела, вывернув наружу, — и всё открылось под белым светом, на пять метров, на весь зал: влажные, нежные, темнее кожи малые губки, набухшие, блестящие, распухшие после быка; выступивший из-под капюшона твёрдый клитор; и ниже — приоткрытый, ещё не сжавшийся, тёмно-розовый вход, в котором стояли и медленно сползали вниз густые, тягучие капли её соков.
Она держала себя раскрытой. И смотрела, как они смотрят.
— Видно? — спросила она, и голос упал в низкое, тягучее, издевательски-ласковое. — С задних рядов видно, парни? — Она чуть подалась тазом вперёд, ещё шире развела пальцы, и вход дрогнул, приоткрылся сильнее, блеснул изнутри. — Дэйв, тебе видно? Ты ж всё про мягкие столбы знаешь. Гляди, куда их забивают.
За столом Дэйва кто-то издал сдавленный звук. Сам Дэйв медленно снял шляпу и прижал её к груди, будто в церкви.
Рыжий с толстой шеей приподнялся на табурете, вцепившись в край стойки обеими руками:
— Господи боже...
— А ты сядь, — бросила ему Лили, не переставая улыбаться. — Сядь и смотри. Тебе кобылу твою нервную вспомнить полезно.
Хохот прокатился по залу — но короткий, задушенный, потому что смотреть было важнее, чем смеяться. Один средний палец она свободной рукой на секунду завела глубже, покрутила внутри себя, вынула — блестящий, тягучий, с повисшей на кончике нитью, — и показала им. Медленно облизала. И снова взялась обеими руками за губы, растянула себя ещё шире, до тонкой белой полоски натяжения по краям.
— Хотите безумное родео?! — крикнула она в зал.
Бар взорвался.
Рёв, свист, грохот кружек по столам, кто-то заорал так, что сорвал голос. Автомат снова ударил тяжёлым риффом, мотор под платформой ожил, загудел на холостых, и рога в серой изоленте блеснули, как настоящие.
Необычные похождения моей киски и её друзей. Часть - 12