малейшего внимания. Даже не попыталась прикрыться. Она продолжала смеяться — хрипло, взахлёб, — и вскрикивать при каждом ударе:
— Ах! Ах! Что, парни, нравится? А-ах!.. Я... ах!.. я ещё даже не начала!
Она откинулась назад, прогнувшись в спине так, что грудь выставилась вперёд под самый свет, и с силой подалась бёдрами вперёд — вниз, на узел, ещё плотнее, ещё глубже, вминая джинсу в саму себя.
— О-о-ох... вот так... ах, да, вот так...
Джинса между её ногами потемнела.
Я увидел это очень отчётливо — в резком белом свете, с пяти метров. Потемнела и заблестела, и полоска ткани вжалась в неё так, что проступили очертания того, что под ней.
— Хэ-энк! — выкрикнула она, и голос был уже совсем не тот, с которым она входила в этот бар. — Пятую!
Бармен дёрнул рычаг.
Пятая.
Бык пошёл так, что задрожал весь угол бара. Маты подскакивали по краям платформы, лампа над площадкой качнулась, и свет заходил по её телу неровными волнами.
Теперь было отчётливо видно, как её зад полностью отрывается от седла — на ладонь, на две — и с промедлением, с тяжёлой, неотвратимой паузой в воздухе приземляется обратно. Ровно на узел. Всем весом. Раз за разом, без жалости.
— Ах! А-ах! Ох, б-блядь!.. Ах!
Грудь болталась вразнос, соски чертили в воздухе короткие круги, волосы облепили лицо, шляпа давно улетела куда-то за маты, и никто не подумал её поднять.
Она держалась почти минуту.
Целую минуту она кричала и смеялась одновременно, и я не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое.
— Да!.. Да, ещё!.. ах, ах, ах, а-а-ах!..
Я смотрел и не мог оторвать взгляд. Пиво в моей руке стало совсем тёплым. Я не заметил, когда начал сидеть, наклонившись вперёд, вцепившись свободной ладонью в столешницу.
И вдруг Лили прикрыла глаза.
Просто прикрыла, будто вслушалась в себя. Улыбка сползла, губы приоткрылись. Всё её тело мелко задрожало — по коже прошла волна, от живота к плечам. Бёдра напряглись, стали как камень, сжали седло судорожно, до дрожи в коленях.
И она сорвалась.
Слетела с быка на маты — мягко, боком, по-настоящему, как слетают, когда тело перестаёт слушаться.
Бык продолжал скакать в пустом свете ещё несколько секунд, пока Хэнк не сбросил рычаг.
Она лежала на спине и звонко смеялась — заливисто, беспомощно, на выдохе, — а бар отозвался наигранно-разочарованным гулом:
— Э-э-э-э!
— Пятьдесят три секунды! У кого пятьдесят три?!
— Обидно, миссис Холланд, обидно! В прошлый раз дольше было!
— В прошлый раз скорость была четыре, балда!
Между её раскинутых бёдер, на тонкой полоске джинсовой ткани, расплывалось мокрое тёмное пятно. Большое. Оно проступило ещё шире, пока она лежала, и ткань прилипла, обрисовав всё до последней складки.
— Не знал, что у нас сегодня такая высокая влажность! — крикнул кто-то от бильярда. — Хэнк, закрой окна, а то сено промокнет!
Хохот прокатился по всему залу.
Лили, не открывая глаз, не поднимая головы, просто вытянула руку вверх и показала в сторону голоса средний палец.
Смех стал только громче.
Она лежала на матах с раскинутыми руками, тяжело дыша, и её грудь — растёкшаяся в стороны, блестящая от пота — поднималась и опадала, а твёрдые розовые соски покачивались на каждом вдохе.
Никто не подошёл. Никто не подал руки, не бросился помогать, не отвёл глаз. Все просто смотрели, допивали своё пиво и рассчитывались по ставкам — так, будто это было привычным завершением привычного вечера.
А я сидел в углу, в пяти метрах, с тёплой бутылкой в потных пальцах, и понимал только одно: я пока не узнал ни единого слова правды.
Лили встала.
Не спеша, без стыда — сначала села на матах, откинув мокрые волосы с лица
Хочу тебя грубо...