и зал ударило другим: тяжёлым, низким, с грязным гитарным риффом, от которого задрожали стаканы на подносе. Ритм пошёл в грудь, в кости, в пол.
А над платформой в углу вспыхнул свет.
Не тот тусклый конус, что висел над бильярдом, — резкий, белый, направленный вниз, он обрушился на площадку сверху и вырезал из полумрака круг, в центре которого стоял бык. Рога в серой изоленте блеснули. Потёртая кожа налилась глубоким медовым цветом. И рожок — тёмный, отполированный, с бечёвочным узлом у основания — поймал свет и загорелся на всю длину одной длинной масляной полосой.
Бар взорвался.
Резкий двухпальцевый свист прошил воздух — раз, другой, третий, с разных концов зала. Кто-то грохнул кружкой по столу, задавая ритм. Кто-то забарабанил ладонями по столешнице. Стулья заскрипели: мужики разворачивались, подтягивались ближе, вставали у стены с кружками в руках, и все эти обветренные лица разом сделались десять лет моложе.
— Дава-а-ай, миссис Холланд! — заорал рыжий с толстой шеей, вскинув кружку так, что пена полетела на пол. — Я ж говорил, вечер не пропал!
— Сядь, дурак, всё загораживаешь! — рявкнули ему сзади.
Дэйв со сломанным зубом, не вставая, сдвинул шляпу на затылок и протянул хрипло, с искренним, почти отеческим восторгом:
— Ох ты, ну наконец-то... Год не садилась. Го-о-од, я считал!
А из-за бильярдного стола, где худой и жилистый с усами подковой всё ещё натирал кий мелом, с довольной усмешкой.
Я завороженно смотрел, как она двигается, — с застрявшим в горле комом и тёплой уже бутылкой пива в руке, о которой начисто забыл.
Лили подошла к быку. Не оглядываясь на зал, не играя на публику — просто как подходят к лошади, которую знают наизусть. Провела ладонью по вытертой чёрной коже на спине, будто похлопала по плечу старого знакомого.
Потом вставила одну ногу в стремя, положив руку на головку рожка — и мне бросилось в глаза, как её пальцы не сошлись вокруг него, как она обхватила и удержала эту тёмную, отполированную шапку сверху ладонью. Оперлась. Грациозно и не спеша перекинула вторую ногу через быка.
И села в седло.
Села плотно, без колебаний, одним слитным движением осадив себя вниз — так, что джинсовая ткань между её ногами легла прямо на бечёвочный узел у основания рожка, а сам рожок встал ровно перед ней, между разведёнными бёдрами, отделённый от её тела одной-единственной полоской истёртой джинсы.
Левой рукой она держалась за еле помещающуюся в ладони головку. Правой сняла с головы серую шляпу и подняла её вверх — высоко, лихо, как перед выходом из загона на родео.
На её лице сияла довольная улыбка. Не смущённая. Не вызывающая. Хозяйская.
— Давай, Хэнк! — крикнула она весело.
И бармен дёрнул рычаг у стены.
Первая скорость.
Мотор под платформой сменил тон — глухое дыхание превратилось в низкий ровный гул, и бык начал медленно качаться. Сначала вперёд, тяжело перевалившись на передние копыта, потом назад, поднимая круп.
Весь бар смотрел, как она качается вместе с ним.
Она прогибалась в спине, поймав ритм с первого же движения, — и это было красиво до тесноты в груди. Не вульгарно, не напоказ: просто женщина, которая сидит в седле лучше, чем большинство мужчин в этом зале. Плечи развёрнуты, подбородок приподнят, рука со шляпой держит равновесие где-то в воздухе. Волосы, освобождённые от шляпы, взлетали и падали на плечи в такт.
При каждом качке вперёд её бёдра чуть напрягались — я видел, как под гладкой медовой кожей проступали и снова сглаживались длинные мышцы, — и тело подавалось вслед за быком, вперёд-назад, вперёд-назад, ровно, как маятник.
Она смеялась. Громко, свободно, запрокидывая голову. И бар гудел вместе с ней
Клизма напарнику