тыльной стороной ладони, потом поднялась на ноги, качнувшись, придержавшись за тёплый бок быка. Распахнутая рубашка висела на плечах, как флаг после боя, и под ней всё было наружу — тяжёлая, растёкшаяся от недавней тряски грудь, блестящая от пота, с твёрдыми розовыми сосками, всё ещё торчащими вперёд. Она посмотрела прямо на меня и довольно улыбнулась. И кивнула, мне.
Я не нашёл ничего лучше, чем поднять бутылку пива в знак поддержки — сам не понимая, зачем это делаю. Идиотский жест. Городской, вежливый, ничего не значащий.
Но она кивнула ещё раз, серьёзно, одобрительно, и я, чтобы хоть чем-то себя занять, допил остатки одним глотком.
И в этот момент из зала кто-то крикнул:
— Оседлай его по-настоящему!
Тишина упала мгновенно. Как будто кто-то выдернул шнур из автомата. Мужики замерли — кружки на полпути, кий на полуударе, чей-то смех обрубленный посередине. И я понял, что эта фраза здесь не пустая. Что она означает что-то совершенно конкретное.
На её лице появилась хищная улыбка.
Она медленно оглядела замолчавший бар — слева направо, по лицам, задерживаясь на каждом. Все до одного. Двадцать взрослых мужиков.
— Что, засохли? — сказала она негромко, но в мёртвой тишине голос долетел до каждого угла. Хриплый, довольный, тягучий. — А только что языками мели про столбы да колодцы.
Никто не ответил. Кто-то сглотнул так, что было слышно.
Она повела плечами — и рубашка соскользнула, сползла с одного плеча, оголив его целиком. Не сняла до конца. Оставила висеть на локтевых сгибах, будто забыла про неё, — и медленно, лениво провела ладонями по себе. Снизу вверх. От бёдер, по влажному плоскому животу, по рёбрам — и накрыла обеими руками грудь, тяжёлую, налитую, приподняла её, сжала, пропустила твёрдые соски между пальцами. Запрокинула голову, прикрыла глаза. Выдохнула — коротко, напоказ.
Бар не дышал.
— Смотрите, — сказала она тихо, почти ласково, глядя на них из-под ресниц, скидывая рубашку на маты.
Потом она подошла к ближайшему столу — случайному, первому попавшемуся, — и выхватила у кого-то из-под руки полный бокал пива. Хозяин бокала не издал ни звука. Только смотрел на неё снизу вверх, приоткрыв рот, и кадык у него ходил вверх-вниз.
Лили вернулась к быку и вылила пиво на рожок.
Медленно, сверху, с головки, — и янтарная жидкость потекла вниз по тёмному отполированному дереву, по всем вырезам и выступам, впитываясь в бечёвочный узел у основания, капая на седло, на кожу, на платформу.
Она отбросила пустой бокал в маты. Чуть наклонилась и плюнула на головку — точно, метко. И размазала слюну ладонью, обхватив, прокрутив кулаком сверху вниз, до самого узла и обратно, пока дерево не заблестело в свете прожектора. И, не отрывая руки от рожка, оглянулась через плечо на зал — так, чтобы все видели, как её пальцы обхватывают эту толстую отполированную головку, как сжимаются вокруг, как медленно ходят вверх-вниз.
— Соскучились по ней, парни? — спросила она. — По девочке?
По залу прошёл низкий, придушенный гул. Кто-то выругался шёпотом, как молятся.
Потом она отошла в сторону.
И демонстративно скинула сапоги. Один. Второй. Осталась босиком на прохладных досках, переступила с ноги на ногу, и я увидел, как напряглись её икры, как приподнялась и качнулась грудь от этого простого движения.
Расстегнула шорты — щёлкнула кнопка, зашуршала молния — и стянула их с себя.
Но не быстро. Она сделала из этого целое представление. Повернулась к залу спиной, чуть согнула колени и повела шорты вниз медленно, через круглые тугие полушария, через бёдра, через колени — наклоняясь всё ниже, всё глубже, выставив зад под самый свет прожектора. Мокрая от собственных соков ткань липла к коже
Лариса