ложбинку позвоночника, до высоко задранного, ходящего вверх-вниз зада, в котором и скрывался рожок. Спина играла под кожей — лопатки сходились и расходились при каждом качке, мышцы вдоль хребта то напрягались, то опадали. Пот собирался в ложбинке и скатывался вниз, к пояснице.
А спереди, под шеей быка, свисала её грудь.
Тяжёлая, налитая, она болталась в такт качанию — вперёд, когда бык нырял, назад, когда задирался, — и соски, твёрдые, торчащие, чертили по вытертой чёрной коже холки короткие влажные полосы. При каждом толчке грудь подпрыгивала и шлёпалась обратно, мягко, тяжело, и от этого мужики в первых рядах не могли отвести глаз — им было видно и то, как рожок входит в неё сзади, и то, как её грудь мотается спереди, одновременно.
Бык качнулся вперёд.
— Мм-МХ! — вырвалось из неё коротким ударом, будто из живота выбило воздух. Грудь качнулась вперёд, соски проехались по коже. — Ох... ох-ох-ох...
Каждое движение выдавливало из неё новый звук, и все они были разные. Короткое гортанное мычание на вдавливании. Протяжный, тянущийся стон, когда дерево уходило особенно далеко. Хриплый всхлип, когда бык задирал холку и связь на секунду ослабевала. И между ними — бессвязное, задыхающееся, на грани смеха:
— Ах... ох... ещё... ох, господи... ещё...
Она начала помогать. Сама. Когда бык нырял вперёд, она переставала держать себя на руках, обмякала, распластывалась на шее быка и отпускала весь свой вес вниз — на рожок, — и тогда стон становился особенно глубоким, утробным, идущим откуда-то из-под диафрагмы:
— У-у-у-ум-м-мх!.. м-м-м-м-ах!..
Пот блестел у неё на спине, стекал по ложбинке позвоночника, собирался в ямке над копчиком и срывался вниз. Кожа — ровная, медовая, без единой светлой полоски — блестела под белым прожектором вся, целиком, от лопаток до пяток, будто её натёрли маслом. Мышцы бёдер дрожали. Пальцы ног, босые, в пыли, растопырились и упёрлись в бока быка. Щека её лежала на чёрной холке, лицо было повёрнуто вбок, к залу, — приоткрытый рот, закушенная нижняя губа, прищуренные, помутневшие глаза, — и по виску текла струйка пота вперемешку с чем-то, что могло быть слезой.
— Гля, парни, идёт! — заорал кто-то. — Идёт, как по маслу!
— Да какое масло, ты на её лицо глянь!
— Дэйв, сколько там осталось?
— Половина, не меньше!
Половина.
Я посмотрел ещё раз и понял, что они правы. Из неё всё ещё торчало больше десяти сантиметров тёмного, блестящего, изрезанного выступами дерева — и оно уходило внутрь, полсантиметра за полсантиметром, с терпеливой механической неотвратимостью, каждый раз, когда её собственный вес наваливал её на шею быка.
— М-м-ммх!.. ах!.. ох, ох, ОХ!.. — её голос сорвался на визгливое, задушенное, и тут же снова упал в низкое, мычащее, животное. — М-м-м-м-м-м...
Она уронила голову на чёрную вытертую кожу, между руками, вцепившимися в рога. Спина выгнулась глубже, зад задрался выше, грудь распласталась по шее быка. И, не поднимая лица, прохрипела прямо в холку:
— Хэнк... вторую...
Хэнк, довольно улыбаясь, дёрнул рычаг.
Бык ускорился — рывки стали короче, резче, злее — и начал вкручивать, вбивать рожок в неё сильнее и чаще. Не раз в две секунды, а раз в одну. Раз в полсекунды. Без пауз, без передышки, с механическим равнодушием, которое не знает ни жалости, ни усталости.
И оттого, что она лежала распластанная на шее быка, вытянувшись вдоль холки, каждый рывок прокатывался по всему её телу единой волной — от вцепившихся в рога рук, через выгнутую спину, до высоко задранного зада, — и всю её мотало вперёд-назад по
История Марины