грудь качнулась, свесилась тяжело, соски чиркнули по вытертой чёрной коже, — перекинула ногу и на секунду задержалась в этой позе, чуть оттопырив задницу, встав на коленях над седлом, широко разведя бёдра. Две упругие смуглые половинки развернулись, приподнялись, и между ними всё было открыто до последней складки — блестящее, раскрытое, готовое, — прямо в глаза тем, кто сидел ближе. Она знала это. И задержалась на лишний удар сердца, покачнув бёдрами, прежде чем опуститься.
Она зависла над рожком.
Опустила руку под себя, нашла его, направила. Пальцами другой руки развела половые губы, широко, до предела, и уперлась раскрытым, готовым влагалищем прямо в отполированную тёмную головку.
Замерла.
Весь бар замер вместе с ней.
И она начала давить вниз. Собственным весом, медленно, миллиметр за миллиметром — и застонала. Низко, глубоко, сквозь стиснутые зубы.
— М-м-м-ммх...
Головка, толщиной с кулак, растянула вход — губки разошлись, побелели по краям от натяжения, обтекли дерево тонким блестящим ободком. Грудь её напряглась, соски встали ещё твёрже, по животу прошла дрожь, вминаясь в тугие мышцы. Она опускалась ещё, чуть покачиваясь, приподнимаясь и снова садясь, вминая себя на него, и влагалище поддавалось нехотя, туго, дрожа вокруг.
— А-а-ах... ох, чёрт... чёрт...
И наконец — вошло.
Влагалище проглотило головку целиком, обхватило её плотным влажным кольцом, и Лили выдохнула долгим, рваным, почти жалобным стоном, запрокинув голову так, что мокрые пряди упали на блестящую от пота спину.
— О-о-о-ох... да-а...
Она осела ещё на пару сантиметров, и дерево скрылось в ней глубже, и всё её тело мелко задрожало — от каменеющих бёдер до колыхнувшейся груди.
А мотор под платформой терпеливо гудел на холостых, ожидая рычага.
Лили подалась вперёд — туда, к самой шее быка, — и легла грудью почти на вытертую чёрную холку, вытянувшись над передней частью седла. Так, чтобы рожок вошёл в неё под нужным углом, снизу и назад, и чтобы весь её вес лёг сверху, вдоль ствола. Она обхватила обеими руками рога — крепко, у самого основания, там, где серая изолента была накручена толще всего. Костяшки побелели. Спина выгнулась длинной напряжённой дугой, и её тяжёлая грудь свесилась по обе стороны шеи быка, покачиваясь над потёртой кожей, задевая её твёрдыми сосками.
И с той же улыбкой — хищной, кривой, чуть съехавшей на одну сторону — протяжно крикнула:
— Хэ-э-энк!
Щелчок рычага.
Первая скорость.
Бык начал медленно качаться — тяжело, вальяжно, вперёд-назад, как тогда, вначале. Зал снова окатило радостными криками, свистом, стуком кружек.
Но теперь всё было иначе.
Теперь рожок ходил в ней.
При каждом качке вперёд шея быка ныряла вниз, круп поднимался, и её собственный вес наваливал её сверху, вжимал глубже — на полсантиметра, не больше. Потом бык откатывался назад, задирая холку, приподнимая её, и тёмное отполированное дерево немного выходило, блестящее, влажное, — и снова уходило внутрь, но уже чуть дальше, чем в прошлый раз.
Полсантиметра. Ещё полсантиметра. Ещё.
— М-м-м-м-м-ммх... — низко, сквозь сжатые зубы, с гудящим мычанием в горле. — М-мх!.. ох... ох, твою мать...
Влагалище растягивалось. Я видел это отчётливо, слишком отчётливо, в резком белом свете: тёмное кольцо мышц, натянутое до предела, обтекающее дерево тугим блестящим ободком, малые губки, вывернутые наружу и вжатые в основание, дрожащие при каждом движении. Соки текли вниз по стволу, смешивались с пивом, впитывались в бечёвочный узел, капали на кожу седла, тянулись длинными нитями.
— А-а-ах... а-ах!.. глубоко... ох, блядь, как глубоко...
Она мотнула головой, отбросив мокрые пряди на плечо. И оттого, что она лежала на шее быка, вытянувшись вперёд, всё её тело оказалось выставлено на свет одной длинной напряжённой линией — от вцепившихся в рога рук, через выгнутую спину, через блестящую от пота
Людка-соседка