Она вскрикивала — и в этих вскриках было всё сразу, вперемешку: боль и наслаждение, слитые так плотно, что уже не разделить. Каждый толчок выбивал из неё звук, и звуки шли короткими очередями:
— Ах! ах! ах! м-м-МХ! ах!..
Влагалище больше не сопротивлялось. Оно поддалось, раскрылось, растянулось до предела вокруг толстого изрезанного ствола, и с каждым ударом дерево уходило дальше — на сантиметр, на два, — пока не начало входить в неё целиком.
До самого низа.
До того, что бечёвочный узел у основания упёрся в неё — прямо во вход, в разведённые, вывернутые наружу половые губки, вжав их внутрь и расплющив об себя. И теперь при каждом толчке этот узел, толщиной в восемь сантиметров, туго связанный из мелких твёрдых узелков, с размаху бил её снаружи, впечатываясь в лоно, в клитор, в набухшие валики, — пока сам рожок долбил её изнутри на всю длину.
— А-А-АХ! — её голос сорвался в высокое, звонкое. — Ах-ах-ах-ах... ох ты ж... ох, сука...
С лёгкой злобой — да, именно так, я видел это на её лице, повёрнутом вбок на чёрной холке, — она продолжала вскрикивать, стиснув зубы, приподняв голову, глядя в зал исподлобья мокрыми, помутневшими глазами. Злость на дерево. Злость на быка. Злость на всех, кто смотрит, и на себя за то, что ей это нужно.
А спереди, под шеей быка, её грудь сорвалась вразнос.
На этой скорости она уже не покачивалась — она моталась, шлёпалась о вытертую кожу холки и подпрыгивала обратно, тяжёлая, налитая, блестящая от пота. Соски, твёрдые, торчащие, при каждом рывке чиркали по чёрной коже и срывались, оставляя короткие влажные полосы. Капли пота слетали с них при каждом ударе, разлетаясь в белом свете прожектора мелкими искрами. Мужикам в первых рядах было видно всё сразу — и как узел бьёт её сзади, и как грудь болтается спереди, — и они не знали, куда смотреть, и оттого ревели громче.
А рожок внутри неё всё растягивал.
Я видел, как под гладкой смуглой кожей её плоского живота — там, где он свисал над холкой, — проступает движение: тупой, смещающийся бугорок, поднимающийся и опадающий в такт толчкам. Дерево доставало до самой глубины и упиралось во что-то там, внутри, и от этого её крики каждый раз ломались на середине, переходя в задыхающееся:
— О-ох... не... ах!.. ох, глубоко, слишком глу... А-АХ!
Соки текли из неё уже не каплями — они хлестали по стволу при каждом выходе, брызгали на кожу седла, на маты, на её собственные бёдра и по внутренней стороне колен, и вся платформа блестела под белым светом. Узел набух и потемнел, напитавшись ею. По выгнутой спине пот бежал ручьями — вдоль хребта, к пояснице, в ложбинку над копчиком, — и вся её кожа, ровная, медовая, без единой светлой полоски, лоснилась от загривка до пяток, будто натёртая маслом.
Ковбои ревели.
— Вот так! Вот так, миссис Холланд!
— Полностью зашёл! Ты глянь, до узла!
— Дэйв, до узла зашёл, ты видел?!
— Видел, чёрт возьми, видел! Я тридцать лет такого не видел!
— Хэнк, не сбавляй, не смей сбавлять!
Кто-то барабанил ладонями по столу в ритм быка. Кто-то просто стоял с открытым ртом. Один из парней перекрестился, не отводя глаз. Дэйв так и держал шляпу прижатой к груди, забыв про неё, и губы у него шевелились без звука.
Лили лежала грудью на шее быка, вцепившись в рога, распластанная, мокрая, дрожащая, и её мотало по чёрной холке вперёд-назад с каждым безжалостным толчком. Мокрые волосы разметались по
о нас, с начала