шее механического быка, пробитая насквозь тёмным деревом, под гул мотора и рёв двадцати мужиков.
И я не понимал ни черта.
Ни как ей может быть настолько больно.
Ни как ей может быть настолько хорошо.
Из зала кто-то крикнул — с удивлением, с надеждой, с той самой жадной, почти детской верой, с которой смотрят на невозможное:
— Неужели она возьмёт его целиком?!
Никто не верил. Я видел это по лицам — по прищуренным глазам, по сжатым кулакам, по тому, как мужики подались вперёд всем телом, забыв про кружки. Но надеялись. Все до одного.
Лили услышала.
Она подняла голову с чёрной холки — мокрую, с прилипшими волосами, с размазанными по щеке слезами и потом — и протяжно, с надрывом, крикнула в потолок, в свет, в саму себя:
— ЕЩЁ!
Щелчок рычага.
Бык ускорился.
Теперь он не качался — он бил. Коротко, зло, с металлическим лязгом на каждом толчке. И каждый удар вгонял в неё рожок до упора, до основания, до узла — и узел, туго стянутый, твёрдый, как камень, бил её снаружи, по самому мясу. По клитору. По разведённым, вывернутым, распухшим губкам.
— А-А-АХ! АХ! ОХ, БОЖЕ!.. АХ!
Она рычала. По-настоящему рычала — низко, гортанно, с вибрацией в груди, которая передавалась чёрной коже под ней. Бёдра тряслись, мелко, неконтролируемо, и я видел, как по ним ходят судороги, как мышцы сводит и отпускает, сводит и отпускает. Свисающая под шеей быка грудь ходила ходуном, шлёпалась о холку и подлетала, и пот срывался с твёрдых сосков веером, разлетаясь в белом луче.
И вдруг она приподнялась на руках.
Оттолкнулась от рогов, выгнула спину, оторвала грудь от чёрной холки — и развела ноги в стороны.
Широко. До предела. Отпустила бока быка, развела колени так, что бёдра легли почти горизонтально, — и теперь держалась только руками за рога и тем, что было насажено на рожок. Только им. Только растянутым, хлюпающим, истекающим влагалищем. И весь зал увидел это целиком, во всей красе — раскрытую, задранную над седлом, распятую в воздухе, соединённую с быком одной-единственной тёмной блестящей точкой.
Узел бил. По губам, по клитору, по самому входу — бил и не входил. Слишком толстый. Слишком тугой. Влагалище растягивалось вокруг него, обтекая, вминаясь, но не пропуская.
С ужасным звуком — мокрым, глухим, рвущимся, — будто кто-то сунул кулак в спелый арбуз. Влагалище растянулось до предела, губки вывернулись наизнанку, побелели по краям, вход надрвался — я увидел тонкую тёмную полоску крови, мгновенно смешавшуюся с соками. Узел протолкнулся внутрь, раздвигая стенки, вминаясь, втискиваясь, и её глаза закатились — белки, ресницы, запрокинутая голова, открытый в беззвучном крике рот.
— Х-х-х-ХХХ!..
Тело выгнулось дугой. Грудь взметнулась вверх под самый свет, соски торчали, блестящие, твёрдые. Пальцы на рогах разжались на секунду — и снова вцепились.
Несколько жёстких, коротких толчков внутри — узел бил в самую глубину, в шейку, в то, что за ней, — и её трясло, колотило, выламывало. Живот дёргался, и под кожей ходил тупой ком, поднимаясь и опадая.
А потом — рывок.
Бык откатился назад, и узел с влажным, чавкающим звуком выскочил из неё, выворачивая влагалище наружу — розовое, блестящее, дымящееся. Она вскрикнула — высоко, тонко:
— А-А-АЙ!..
Пять, шесть толчков снаружи — узел колотил по истерзанному, зияющему входу, по распухшим губкам, по клитору, размазывая кровь и соки по её бёдрам, и каждый удар вырывал из неё глухой, мокрый, захлёбывающийся стон:
Кристи после школы-4