— Лили! А ты в среду опять до рассвета свет в амбаре жгла. Я мимо ехал.
— Работы много.
— Ага, — кивнул он с самым серьёзным видом. — Работа такая, что аж стены ходуном. У меня кобыла нервная сделалась, всю дорогу ушами прядала.
— Кобылу надо лучше объезжать, — сказала Лили. — А ты, я слышал, всё больше пешком.
Хохот. Рыжий покраснел, но смеялся вместе со всеми.
Третий, худой и жилистый, с усами подковой, даже не поднял головы от кружки — просто произнёс в пространство:
— Слышь, миссис Холланд. Хэнк-то на прошлой неделе с ранчо приполз — на ногах не держался. Говорит, тяжёлый день был. — Он наконец поднял глаза, и в них плясали черти. — Три раза, говорит, воду подвозил, а всё мало было. Колодец, говорит, бездонный.
— Ну так плохо возил, — отрезала Лили.
— Или колодец глубокий.
— Или ведро маленькое, — сказала она, и за соседним столом кто-то поперхнулся пивом.
Четвёртый, у самого бильярда, натирал кий мелом и проговорил вполголоса, но так, чтобы слышали все:
— Помяните моё слово, парни. Старик Холланд не от старости помер. Он помер счастливым человеком.
Смех прокатился по всему залу — низкий, мужской, свойский. Не злой. Так смеются не над чужим, а над своим, общим, давно известным.
Я шёл следом за Лили и ни черта не понимал.
То есть — понимал, что все эти шутки не пустые. Двусмысленность в них была такая густая, что её впору было ложкой черпать. Но странно было другое: шутили не про них и Лили. Никто не заигрывал с ней всерьёз, никто не намекал на себя. Они говорили так, будто все вместе что-то знали. Видели. Были свидетелями чего-то, о чём вслух не говорят — только вот так, боком, через столбы, вёдра и колодцы.
И все они были как минимум чуть старше её. Лет на десять, на пятнадцать, на двадцать. Взрослые, обветренные мужики с руками в трещинах — и все они говорили с двадцативосьмилетней женщиной с какой-то странной, почтительной фамильярностью. Как с хозяйкой. Как с чем-то, что старше их всех.
А потом они замечали меня.
И смех обрывался.
Не резко — просто стихал, как стихает ветер перед грозой. Разговор гас, кружки замирали на полпути, и шляпы поворачивались в мою сторону. Они молчали и смотрели — с интересом, оценивающе, прищурившись. Кто-то скользил взглядом по моим городским кроссовкам, кто-то по плечам, кто-то прямо в лицо, будто сверяя с чем-то, что помнил.
Один — тот самый Дэйв со сломанным зубом — медленно поставил кружку и негромко, ни к кому не обращаясь, произнёс:
— Холландова кровь.
— Она самая, — отозвался кто-то из темноты.
И снова тишина.
Мы дошли до углового столика. Лили села спиной к стене, лицом к залу — так, что весь бар был у неё как на ладони, — закинула ногу на ногу и посмотрела на меня совершенно спокойно.
Бармен поставил на стол две бутылки пива — запотевшие, с каплями, ползущими по тёмному стеклу, — не спросив, чего мы хотим. Он просто знал, какое любит она. Коротко кивнул Лили, как старый знакомый, не то приветствуя, не то поздравляя её с чем-то, и ушёл, вытирая руки о фартук.
Я взял свою бутылку, обхватил ладонью, наслаждаясь холодом, и сделал большой глоток. Горло сжало горечью.
— Тебя тут знают, — сказал я, стараясь говорить ровно.
На самом деле мне просто нужно было занять руки и рот хоть чем-нибудь — лишь бы избавиться от колючих взглядов, которые всё ещё цепляли меня со всех сторон, как заусенцы на старом дереве.
Побухали