она это произнесла, заставило меня выпрямиться. Она сказала это ровно, буднично — и всё же слово «правила» легло на стол между нами, как положенный плашмя нож.
— Правила? — переспросил я. — Какие правила?
— Здешние. — Лили пожала плечами, и узел рубашки на её груди чуть шевельнулся. — У каждого ранчо свои. У этого — свои.
— Я не понимаю.
— Я знаю, что не понимаешь. — Она наконец посмотрела на меня прямо, и в полутьме кухни её глаза казались тёмными, почти чёрными. — В этом и смысл. И тогда, может, останешься.
Она отвернулась к раковине.
— А может, и нет. Может, ты поймёшь и уедешь. Как твой отец.
Последние слова она сказала совсем тихо, почти себе под нос, и открыла кран.
Я сидел, вцепившись в край стола, и слушал, как шумит вода. Внимательно слушал её — каждое слово, каждую паузу — и не понимал ни черта. Правила. Какие правила? Что за правила могут быть такими, чтобы взрослый мужчина бросил отцовский дом, землю, имя — и двенадцать лет молчал, будто ему рот зашили?
Лили стояла ко мне спиной у раковины и мыла тарелки. Мягкий свет лампы над мойкой ложился на её плечи, на распущенные пшеничные волосы, на голую полоску спины между завязанной рубашкой и низким поясом шорт. Она чуть покачивалась в такт движениям рук, босые пятки переступали по половику, и в кухне было слышно только плеск воды, стук фаянса и стрёкот цикад за раскрытым окном.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то мутное и тяжёлое. Не страх. Хуже.
Предчувствие.
Её старый пикап — синий, местами облезлый, с помятым бортом и ружейным кронштейном в кабине — глотал грунтовку так, будто родился на ней. Лили вела одной рукой, свесив локоть в открытое окно, и ветер трепал ей волосы. Я сидел рядом, смотрел, как в свете фар из темноты выпрыгивают столбы ограды, и молчал.
Через двадцать минут впереди показался одинокий приземистый дом у самой дороги. Потёртая вывеска, рядом мерцающая красная надпись «BEER», у которой «В» давно перегорела. Десяток пикапов на утоптанной площадке, один мотоцикл, лошадиная коновязь у угла — не для красоты, судя по следам.
Дверь «TheBrokenSpur» пропустила нас внутрь вместе с полосой пыльного вечернего воздуха и сразу закрылась за спиной, отсекая всё снаружи — темноту, стрёкот, поля, четыреста сорок семь километров.
Внутри было тепло и сумрачно. Низкий потолок с чёрными балками, запах пива, дерева, табака и жареного лука. Из автомата в углу тянуло старое кантри, такое затёртое, что слова не разбирались — только жалобная сталь-гитара и глухой ритм. Два бильярдных стола под конусами ламп, столы на четыре-шесть человек, вдоль правой стены — длинная стойка с рядом табуретов.
Лили пошла вперёд уверенно, как к себе домой. И только сейчас, здесь, на глазах у людей, я заметил, как изменилась её походка: бёдра начали покачиваться — размеренно, тяжело, будто она отсчитывала шаги для кого-то, кто смотрит. А смотрели все.
Пока мы шли к дальнему столику почти в углу, с ней поздоровалось трое или четверо ковбоев — каждый по-своему, но все с одинаковой игривой улыбкой и хитрой усмешкой в уголке рта.
— Вечер, миссис Холланд, — приподнял шляпу первый, седоватый, лет сорока пяти, с обломанным передним зубом. — Как оно? Загон-то у северного ручья починили?
— Починили, Дэйв.
— А то ведь, — он подмигнул, — я слыхал, столбы там мягкие пошли. Забиваешь-забиваешь, а он всё не стоит.
За его столом хмыкнули.
— Значит, забивать надо уметь, — не сбавляя шага, ответила Лили, и улыбка у неё была язвительная, острая, как гвоздь.
Ольга Николаевна