сталью, пригвожденную к боли, из которой она выжимала наслаждение, как воду из камня. Старик так и стоял, держа неподвижный стержень, закушенный ее телом. Держал бережно, почти нежно, не шевелясь, чувствуя каждый толчок пальцами, и лицо у него было растроганное и счастливое, как у человека, который слушает любимую музыку.
Постепенно судороги стали реже. Слабее. Живот обмяк. Бедра задрожали мелко и отпустили. Стон рассыпался на отдельные сиплые выдохи.
И я почувствовал, как стержень в руке старика дрогнул. Отпустили.
Лили обвисла в его кулаке, мокрая с головы до пят, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, и дышала часто, мелко, прерывисто, как дышат после долгого бега.
Старик медленно разжал пальцы и выпустил ее хвост. Голова ее упала на сложенные руки, на спинку кресла. Он вытер лоб рукавом, поправил очки на носу и, тяжело переводя дух, хрипло, с глубоким удовольствием произнес:
— Ну, тонус отличный, миссис Холланд. Отличный.
Лили не открыла глаз. Только уголок ее мокрого рта медленно пополз вверх.
А я стоял на лестнице. Колени подгибались, в ушах звенело, и сердце колотилось так, что я боялся, как бы они его не услышали. Я понял, что все это время держался за перила так сильно, что больше не чувствую пальцев.
Старик вынимал стержень медленно, бережно, как вынимают занозу. Шейка отдавала его неохотно, шарик за шариком, с тихим влажным причмокиванием, и каждый раз Лили глухо стонала в сложенные руки. Стон был уже не криком, а усталым, тягучим, почти сонным звуком, каким постанывают во сне. Последний, крохотный шарик выскользнул из зева, стержень целиком вышел из раскрытого туннеля, и старик, не глядя, бросил его в разинутую кожаную сумку. Сталь звякнула о сталь где-то на дне.
Потом он взялся за зеркало.
Сделал он это аккуратно, по-докторски. Левой ладонью придержал ее мокрую ягодицу, чтобы не дернулась, правой повернул рукоять. Храповик пошел в обратную сторону, щелк, щелк, щелк, собачка отпускала зуб за зубом, и три стальных лепестка медленно сходились внутри нее, отпуская растянутые стенки. Лили вздрагивала на каждый щелчок, тихо, коротко, как вздрагивают от холодной капли. Когда створки сомкнулись в конус, старик потянул его наружу. Влагалище выпустило металл с долгим мокрым звуком и осталось приоткрытым, красным, блестящим, медленно, судорожно пытаясь сомкнуться. Зеркало полетело в сумку вслед за стержнем.
— Хорошая девочка, — сказал старик тепло, почти по-отечески.
И еще раз похлопал ее по влажным ягодицам: два коротких шлепка ладонью.
Лили медленно сползла по спинке кресла. Колени разъехались, руки соскользнули, и она осела на сиденье, завалилась на бок и свернулась калачиком в широком кресле, подтянув колени к груди, как ребенок. Мокрая футболка облепила ее, хвост растрепался, прилипшие пряди лежали на щеке. Глаза были закрыты. Она мелко дрожала, и время от времени по ней пробегала последняя затухающая волна.
Старик подобрал с дивана плед, встряхнул и накрыл ее, подоткнув края так же бережно, как укрывают больную лошадь в холодную ночь. Потом, кряхтя, собрал сумку. Защелкнул медные застежки, закрыл банку с мазью, поднял со столика укатившуюся крышку. Одернул клетчатую рубашку, заправил ее в штаны, пригладил ладонью редкие седые волосы, надел пыльную шляпу, висевшую на подлокотнике.
У двери он остановился, приподнял шляпу за поля и обернулся.
— Постарайтесь хоть недельку не усердствовать, миссис Холланд, — сказал он с самым серьезным видом.
И тут же сам усмехнулся своим словам, беззубо и лукаво, будто услышал хорошую шутку.
Из-под пледа донесся смех. Тихий, сорванный, хриплый, больше похожий на кашель, но смех.
— С вами приятно иметь дело, — сказал старик, коротко поклонившись. — Всегда к вашим услугам, миссис Холланд.
У бабули в гостях