его кулаке, как в петле. Слезы и слюна текли по ее лицу одним потоком. А в зеркале ее глаза, мокрые, безумные, с расширенными во всю радужку зрачками, все так же искали меня и находили.
Старик наклонился к ней ближе и спросил тихо, почти интимно:
— Нравится?
— Ы-ы-ы... ох... а-а-а-ах...
— Нравится, девочка? — Он чуть провернул стержень, и она взвизгнула. — Хочешь еще?
Лили трясло. Губы у нее дрожали, из горла рвалось сиплое, пузырящееся, бессвязное. Но сквозь это, сквозь огонь, она выдавила, глядя не на него, а на меня:
— Еще... ох... еще, блядь... еще...
Старик тихонько засмеялся, довольно, по-стариковски, как смеются над внучкой, выпросившей вторую конфету.
И потянул стержень обратно. Восьмимиллиметровый шарик изнутри раскрыл внутренний зев на всю ширину, выволакивая с собой огонь, и она зашлась визгом. Шарик за шариком, до самого крохотного, пока сталь не вышла из шейки вся, в розовом, желтом, тягучем.
Лили увидела это в зеркале. Ее глаза расширились. Все тело напряглось в ожидании, и по мокрой спине прошла длинная крупная дрожь.
А я стоял на лестнице, вцепившись в перила, с колотящимся сердцем и пересохшим ртом, и понимал: я боюсь не того, что он сделает с ней сейчас. Я боюсь того, что больше не хочу, чтобы он останавливался.
Мазь стекала со стальных шариков жирными желтыми каплями и шлепалась на нижний лепесток зеркала. Камфорный дух снова ударил в нос, острый, холодный и жгучий одновременно.
На этот раз он не стал ждать.
Первый шарик нашел зев, и старик вдавил стержень одним плавным, быстрым движением, быстрее, чем раньше. Воспаленное колечко не успело сжаться. Оно разошлось вокруг стали, и шарики один за другим проскочили внутрь с тихим, мокрым, чавкающим звуком, будто кто-то пил через узкое горлышко.
Ее трясло всю, от сцепленных на спинке кресла пальцев до поджатых босых ступней. Низ живота под мокрой футболкой окаменел: над лобком проступил тугой напряженный бугор и так и не опадал, только вздрагивал изнутри короткими толчками. Из глаз текло не переставая. Слезы бежали по запрокинутому лицу, по вискам, в волосы, намотанные на стариковский кулак.
— Нравится, девочка? — спросил он нежно, почти ей в ухо. — Хочешь еще?
— А-а-а-а-а-ах!.. — Это не было ни «да», ни «нет». Просто крик, раскаленный добела.
Старик потянул стержень наружу.
Медленно, как и раньше, шарик за шариком: пятый, самый толстый, изнутри распирал внутренний зев. Чмок. Четвертый. Чмок. Третий. Каждый выходил с липким, влажным причмокиванием, и темное колечко на дне туннеля выпячивалось следом за металлом, цеплялось за него, тянулось и отпускало. Второй...
А у самого выхода, когда внутри оставался один-единственный крохотный шарик, старик вдруг толкнул стержень обратно.
Чуть быстрее.
Чмок-чмок-чмок-чмок — все пять влетели внутрь подряд, как бусины, соскальзывающие с нитки, сквозь оба зева разом, и Лили взвилась в кресле, словно ее хлестнули.
— И-И-И-И-И-ИХ!..
Наружу. Чмок, чмок, чмок. Внутрь. Чмок-чмок-чмок.
Старик набирал ход.
— Нравится! — выдохнул он, уже не спрашивая, а утверждая, с блаженной, мокрой улыбкой на сухих губах.
Рука его заходила вперед-назад, короче, чаще, и звук изменился. Отдельные причмокивания слились в одно непрерывное, хлюпающее, сосущее чавканье: чмок-чмок-чмок-чмок, туда-обратно, туда-обратно. Каждый шарик на входе раздвигал колечко внешнего зева, на выходе цеплял его и выворачивал, и то же самое, глубже, делал внутренний, и ни одно кольцо уже не успевало сомкнуться. Желтая мазь, розовая слизь, ее соки сбивались на стали в пену, в тягучую мутную кашу. Она вылетала вслед за шариками, брызгала на лепестки зеркала, стекала по ним и капала на обивку кресла.
Тимур и его команда II. Фрагмент 6. The Star